Чтение онлайн

Понимал, что надо терпеть, что никто его не заменит.

Напрягались отношения и с церковью. Он работал для сохранения русской культуры, а вовсе не в угоду каким-то инстанциям, и даже церкви.

Именно в Фонд культуры (для большей сохранности), а не в церкви направлял он гибнущие в запустении, спасенные им замечательные образцы церковного искусства, уникальные вышивки, что, естественно, вызывало недовольство церковных властей. Нелегко делать намеченное дело — столько препятствий и «уважительных причин», чтобы не сделать! Лихачева бесило неумение, а уж тем более — нежелание людей сделать даже вполне возможное. Особенно — когда это прикрывалось высокими мотивами!

Когда зашла речь о сохранности фресок Андрея Рублева в Успенском соборе города Владимира, чиновник, ответственный за них, сделавшийся, по примеру партийного начальства, «глубоко религиозным», вдруг вымолвил: «Значит, Богу угодно, чтобы этих фресок не стало!» Как был взбешен Лихачев! «При чем здесь Бог? Это просто спекуляция! А вы закройте глаза и попытайтесь перейти Невский в потоке машин — это ведь примерно такой же по убедительности способ узнать, желательно ли Ему ваше пребывание в этом мире!»

Лихачев изнемогал! Сколько говорунов — а дело доверить некому!

Он с отчаянием понимал, что все может утонуть в бесконечных «согласованиях» и ни к чему не приведет. Главный принцип чиновников: «Любое конкретное дело может оказаться опасным. Поэтому — ни в коем случае никаких конкретных дел! Только — круговорот бумаг!» Одна знакомая заведующая из Смольного, выйдя уже на пенсию, рассказывала мне, что главный их рабочий принцип звучит так: «Завести рака за камень!» То есть — встретить ласково, а потом запутать, чтобы гость уже никогда не нашел дороги к цели. И этот принцип стал бодро воплощаться и тут. Все горели энтузиазмом — в предвкушении высоких зарплат и заграничных командировок, при этом зная: не дай бог сделать что-то конкретное; к любому сделанному делу всегда придерутся. У Лихачева появилась идея создания журнала, посвященного сохранению культуры: хоть что-то конкретное останется от их деятельности — хотя бы снимки «уходящих» шедевров! Он стал искать человека, который мог бы сделать достойный журнал. Все тот же Д. Н. Чуковский назвал Енишерлова из сверхпопулярного тогда «Огонька», выходящего миллионными тиражами и немедленно раскупаемого. Там были тогда статьи, от которых нельзя было оторваться. Помню статью «Ждановская жидкость», где разоблачался идеолог-людоед Жданов. А «ждановской жидкостью», оказывается, назывался до революции состав, который подливали в гроб, чтобы отбить трупный запах.

От прессы того времени кружилась голова, пол уходил из-под ног. «Обком Крутовского обкома партии собрался в полном составе и высказал недоверие первому секретарю обкома Скакунову Б. И., и тот подал в отставку!» Хотелось с опаской оглянуться, держа такую прессу в руках, не заметут ли? Раньше за такое «мели»… еще, кажется, год назад? Не сон ли? «Первый секретарь Нижнеподгузского райкома Лупякин У. Е. собрался в полном составе и высказал полное недоверие райкому, и тот подал в отставку!»… Восторг!

Выбор оказался правильным — Владимир Енишерлов сделал отличный журнал «Наше наследие». И сейчас, в эпоху самых роскошных изданий, берешь в руки его увесистый том с трепетом: «Какие замечательные фотографии дворянских усадеб, царских сервизов! Какие замечательные, умные, образованные авторы!» Прекрасный журнал. Его еще и теперь полезно читать!.. или «уже теперь»? «Уже теперь» особенно полезно — когда снова наступает «культурный провал» и всюду маячит лишь «глянец»? Как Енишерлов его создал тогда — когда даже школьные тетради исчезли, не говоря об учебниках? Создал!.. И конечно — при неустанной поддержке Лихачева, его огромном авторитете, который удалось приложить к хорошему делу.

Из переписки с Енишерловым видна вся острота и напряженность работы Лихачева. В письмах этих видны и израненная душа Лихачева, и разочарование в Фонде, и главное — в людях, которые хорошее дело превращают в торжище, в место удовлетворения своих амбиций!

Страдал он и от наступающей «свободы безответственности», «свободы разрушающей» — «модных нигилистов» становилось все больше, и сражаться с ними было «по плечу» разве что Лихачеву. Но как ему было тяжело — бороться еще и против неумеренных «прогрессистов». Вот одно из его писем:

В те годы Лихачеву хватало сил на всё, он ясно видел, куда надо направить в данный момент главные усилия. Летом 1986 года В. П. Енишерлов и Д. Н. Чуковский посетили Дмитрия Сергеевича в гостинице «Россия», где он жил вместе с другими делегатами Восьмого съезда Союза писателей СССР. В толпе его узнавали, приветствовали даже незнакомые люди, подходили, чтобы познакомиться и о чем-то посоветоваться. Потом Дмитрий Сергеевич пригласил Енишерлова и Чуковского в номер. Лихачев был в хорошем настроении, чувствовалось, что ему нравится разговаривать с людьми, которые его ценят. Номер у него был замечательный, на одном из верхних этажей, с прекрасным видом на Красную площадь и Кремль. Лихачев оживленно говорил, показывал на хорошо отсюда различимые зубцы Кремлевской стены, которые, как объяснил он, ошибочно сравнивают с «ласточкиными хвостами» — на самом деле форма зубцов повторяет знак итальянских гибеллинов: взмах орлиных крыльев. Вскользь вспомнил эпизод истории, которой все, наверное, должны знать. Когда Москва была объявлена Третьим Римом, был приглашен для строительства Кремля итальянский архитектор Фиораванти, отпечатавший свой знак на зубцах Кремля. Лихачев восхищался видом на Соборную площадь Кремля с главной святыней Московского государства — Успенским собором с усыпальницей московских митрополитов. Чуковский в своих воспоминаниях особенно отмечает те деликатность и непринужденность, с которыми Лихачев провел свою маленькую лекцию — никакой назидательности, высокомерия — дружеский разговор на равных, академик лишь деликатно просвещал.

Затем Дмитрий Сергеевич стал советоваться с гостями насчет речи, которую он собирался произнести на предстоящем заседании съезда писателей.

Тогда, в 1986 году, он первым решил выступить с требованием публикации прежде запрещенных авторов — Гумилева, Платонова, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака, Зощенко, Ходасевича, Набокова. Гости были потрясены. Все, конечно, чувствовали, что власть дает людям некоторую свободу — но границ этой свободы не знали, боялись рисковать, а Лихачев сразу решил добиться многого. Потому он и стал лидером.

Речь его произвела фурор. Никто до него не говорил так смело. Он открыто обвинял тех, кто десятилетиями разрушал Россию, ее культуру и славу. Вот фрагмент его речи:

«…Агрессивно беспамятны те, кто взорвал гробницу Багратиона на Бородинском поле и построенный на народные деньги в честь победы над Наполеоном храм Христа Спасителя, те, кто запрещал читать Ахматову, Цветаеву, Гумилева, Пастернака, Платонова, Зощенко, Ходасевича, Клюева, Набокова… еще не до конца оценен тот вред, который был ими нанесен нашей культуре, нашей нравственности, нашему патриотизму!»