Чтение онлайн

Только тогда, стуча зубами от жажды, Мамай приник к широкой чаше с белым осенним кумысом.

Кирилл поднялся в город. У ворот остановился и поглядел назад. Туманы застлали нижнюю слободу. Там тоскливо завыла собака. Может, чуяла близкий восход луны.

У Пронских ворот собиралась стража, и, затеплив светильник, воины разговаривали, обратясь лицом к свету.

Город уже затихал. Только у кузнеца еще шла работа. На пороге сидели и стояли люди – купцы, собравшиеся домой, ремесленники – и разговаривали, глядя не на собеседника, а в огонь, словно говорили огню, и слова их были спокойнее, тише, шли из глубины души, будто огонь освещал им темное для них самих сердце. А глаза не моргали, даже когда оружейник бил молотом по мягкому, как воск, клинку.

Оружейник приметил Кирилла.

– Присядь. Расскажи.

– Об чем?

– Откуда пришел, про то и сказывай.

И люди притихли, оглядывая Кирилла.

– Долго говорить. Меня и на постой не пустят.

– А где стал-то?

– У Герасима. На взвозе.

– Куды ж туда в таку темень идтить?

– Дойду.

– Пойдем ко мне. Я собираюсь. Вот только последний докуем.

Строгие, отчужденные взгляды рязан пугали Кирилла. Думал: суров народ. А этот зов из-под хмурых бровей пригрел.

– Ин ладно, – сказал Кирилл.

– Он человек хороший. Ты не бойсь, – сказал Кириллу хилый красильщик, махнув на оружейника окрашенной синью рукой.

– Такой богатырь не спугается. Мне б такую мощь, я б и ночью из города выйтить не забоялся.

– Какая ж у меня мощь? – засмеялся Кирилл.

– Днем видали, как воз выволок. Да и так видать – плечи под епанчу не спрячешь.

Кирилл догадался: видно, в Рязани разговаривали о Нем. Пламя в горне затихло. Нежно сияли угли, подернутые голубой пленкой.

Рязане пошли к своим дворам.

Кирилл ушел к оружейнику.

Двор его стоял недалеко от княжого двора, и Олегов терем поднимался похожей на седло, крышей высоко, к мутному небу, где уже всплыла луна.

Дом оружейника, окруженный тыном, был невысок, но крепок. Узорные кованые скобы и петли на двери поблескивали в лунном свете.

Внутри горела лучина, воткнутая в железный ставец, и тень от ставца трепетала по стене, причудливая, как водоросль. В темноте жилья, в скупом свете огонька Кириллу вспомнился далекий край – водоросли, Босфор.

Кирилл перекрестился, прежде чем поклониться.

Женщины молча и бесстрастно ответили на его поклон. На печи посапывали ребятишки.

Он поел из одной чашки с хозяином, и постель гостю хозяйка постелила на нарах в запечье.

– Тут те спокойно. Тараканов у нас нет, – сказал хозяин.

– Сверчок донимает, – сказала хозяйка.

А сестра хозяйки объяснила хозяину:

– Видать, скоро холода станут. С этих пор в избу заполз. Мы уж каждую щелочку обшарили – нету.

– А пущай. Со сверчком в дому теплее.

Хозяйка ответила:

– Пущай.

Так наступила ночь.

Издалека, может быть от городских ворот, долетали удары: били по чугунным доскам сторожа. Изредка раздавался дальний возглас: перекликалась стража. Над Рязанью стояла ночь.

Олег проснулся затемно. Не спалось – думал о Москве, о Рязани. Жена спала, и, чтобы ее не будить, осторожно сполз с постели и прошел к дверям.

Слегка приоткрыв их, выглянул. Там сидел на скамье отрок и, предаваясь одиночеству, усердно прочищал нос.

– Палец сломаешь! – сказал князь. Когда отрок спрятал за спиной руку, Олег послал его:

– Сведай, топлена ль баня. Да чтоб приготовили. Сейчас приду.

Олег посмотрел в окно. Сквозь мутное генуэзское стекло он увидел задернутые морозной мглой заливные луга за Трубежом и ворон, чистивших сырые перья.

Он обулся в белые валенки, расписанные пунцовым узором, накинул поверх белья полушубок и вышел во двор. Над баней слабо сочился голубой дымок. По верху бревенчатой крепости ходили иззябшие воины, от башни к башне. Тропинка к бане была бела от утренника. Отрок, племянник боярина Кобяка, еще стоял, переговариваясь с банщиком.

– Я тебя, пострел, мигом слал, а ты прилип.

– Баня, вишь, княже, стоплена. Чего ж спешить-то?

– Ступай к Марьяму, вели меду принесть.

Черноглазый отрок рванулся к теремам, но Олег его задержал:

– Об дяде не слыхал, не вернулся?

– Вчерась не было. Сказывают, урожай хорош: небось не управился.

– Ну, беги.

Олегу нравился этот юноша, в котором смешались острые татарские глаза и тяжелый славянский нос. Проворный, ласковый и смелый, он возрастал в Олеговом терему, задирая других отроков. Олег не раз вставал за него от нападок и наговоров. Старого б Кобяка так не оборонял, а этого было жалко.

В предбаннике, густо застланном золотой соломой, Олег разделся.

Банщик прошел с обширным ковшом до кадки с холодной водой. Ковш, стукнув, пробил тонкий лед. Олег поежился.

– Ишь, осударь, каково. До Покрова далеко, а студено.

И с размаху хлестнул на груду раскаленных камней. Пар взвизгнул и, зашипев, ударился в потолок. Влажный и горький от дыма воздух резнул по глазам.

Сквозь набежавшие слезы Олег переступил на скамью и лег. Банщик похлестал его шелковистым можжевеловым веником и дал отдышаться.

Крепко запахло сладкой смолой можжевели.

Тело жадно и вдосталь вбирало густое тепло, покрываясь маслянистой испариной. Шрамы и язвы нежно зудели, и банщик бережно растирал их и в который уж раз привычно умилялся:

– Несть, осударь, живого местушка. Все без остатка тельце измучил за нас, грешных.

– Ногу потише! – поморщился Олег. – Вестимо, осударь. Берегу.

– А ведь заживает.

– Видно, будто синевы помене стало.

Князь утешал себя: нога не заживала. Будто яд таился в татарском копье, что опешило Олега в той битве.