ДМБ-2010
Шрифт:
– Ага, призналась, что хотела засветить мне в ухо! А секрет, моя милая мастерица рукопашного боя, состоит в том, что я начал уклоняться еще до того, как ты начала свое неумолимое движение. Но если ты продолжишь в таком духе, то я, пожалуй, пойду домой. Доступно?
– и я искренне смеюсь. Она тоже. Идет обратно, глядя на меня, подчеркнуто мягкими движениями устраивается в кресле. Опять свешивает босые ноги сбоку.
– Слушай, Котенок, мне с тобой интересно...
– И опять смотрит с искоркой.
– Ну что, теперь поговорим про проект "Ариадна"?
Вот это удар! Это мне вернулся угаданный пароль на ее компьютере.
– Конечно, давай поговорим.
– А ты не удивился, что я знаю...
– Удивился. Что ты еще знаешь?
– Много чего. Но главный вопрос - вы всерьез занялись этим проектом?
– Чтобы правильно тебе ответить, я должен сначала прочитать лекцию о психологии современного российского руководства. Ты знаешь, что писал великий историк Карамзин: "Разбудите меня в любое время дня и ночи и спросите, что делает русский мужик? И я отвечу...". Так что ты ответишь, милая моя Шурка? Правильно, осваивает, осваивает госбюджетные средства. Продолжаю. Кроме технических специалистов, которые ничего не решают, этот проект ни-ко-му не интересен. Это просто очередной флаг - "передовые технологии и все-такое-прочее".
– Но я смотрела твои бумаги. Вы за полгода прошли путь, на который нам понадобилось шесть лет. Вы предложили новую архитектуру операционной системы. И что же, это все бросить?
– А ты чувствуешь разницу между грустными словами "один и две десятых микрона" и более веселыми "семнадцать сотых микрона"? Разница почти на порядок и в пятнадцать лет.
– Вы умеете первое, зато мы умеем второе.
– И кто же позволит делать российские карты на вашем железе?
– Тебе не жалко своего труда?
– Бобру надо плотину строить, да только мех у него больно красивый на боярскую шапку хорош. Это цитата.
Я смотрю в окно. Выставка достижений народного хозяйства залита расплавленным предзакатным золотом. Да, я же забыл, что народного хозяйства у нас больше не существует.
– Но ты не возражаешь, если мы используем твои записи?
– Не возражаю. Вы же должны что-то получить взамен за лекции.
– Неизвестно, кто кого там учит.
– Фыркает.
– Вспоминаю все время твою утреннюю шутку.
– Скажи, Шур, почему ты так смотрела на меня, когда я попросил поставить Вивальди? Я почувствовал, что затронул что-то не очень приятное.
Она молчит, вертя в руке стакан с соком.
– Шур, мой взгляд все время останавливается на твоих розовых пятках. Ты не боишься щекотки?
– Хороший вопрос. Меня уже лет десять никто не щекотал за пятки.
– Сейчас я это исправлю.
Усаживаюсь на краешек кресла и кончиками пальцев мягко провожу вдоль ступни к восхитительно-розовой пятке. Минут пять занимаюсь этим увлекательным занятием. Она не подает признаков жизни.
– Шур, ты заснула?
– Сейчас умру от удовольствия.
– Вот это будет сенсация первых полос: Французская разведчица умерла от удовольствия. Ее звали... нет, не Никита, конечно. А просто... Шура. А главное, никто не поверит, что я просто гладил тебе пятку.
– Ты должен почитать мне стихи. Для полного удовольствия.
– Хорошо. Слушай:
Как хорошо под шум дождя
Не спать полночными часами.
Как хорошо под шум дождя
Лежать с открытыми глазами.
Как хорошо под шум дождя
Мечтать о чем-нибудь беспечно.
Как хорошо под шум дождя
Подумать о великом, вечном.
Как хорошо под шум дождя
Припомнить прожитые годы.
Как хорошо под шум дождя
Забыть ошибки и невзгоды.
Как хорошо под шум дождя
Чему-то грустно улыбнуться.
Как хорошо под шум дождя
Уснуть и больше не проснуться25.
Шурка потягивается и мечтательно повторяет последнюю строчку.
Вдруг на щиколотке... Нет, я не верю, мне почудилось. Я задерживаю пальцы.
– Шурка, что это?
– Чувствую, что не владею голосом.
– Комарик укусил.
– Лениво так отвечает.
– С железным жальцем?
– Да, да! Какое тебе дело?! Сейчас я кое-что покажу тебе...
Вскакивает и убегает. Через минуту возвращается. Без своей пижамы от кутюр. Подходит почти вплотную ко мне.
– Ну смотри, смотри... Что же ты уставился в пол?
Поднимаю глаза. Мне, как всегда, становится холодно. Крис отстраненно смотрит на меня глазами экскурсовода. И таким же голосом говорит:
– Да, это плеснули кислотой. И вот еще, метили в лицо, но я увернулась.
Под правой грудью - серо-розовое пятно в форме креветки, только значительно больше. Такая же клякса между ключицами.
Поворачивается.
– А вот это - электрическим проводом.
Поворачивается обратно. Только теперь я понял, что значит фраза "нет живого места".
Меня притягивает глубокий треугольный шрам слева под ребрами.
– Не бойся, потрогай. Ты видел, как туши подвешивают на крюк?
Явно двигаюсь к потере сознания, хотя видел и не такое.
– Я была в плену. Рассказать тебе, что делали со мной и что я сделала с теми, кто мне все это устроил? Потом, когда я сбежала?
Я молчу.
– Ладно, я пожалею тебя, мой маленький Котик. У каждого свои котята, утопленные в помойном ведре. Память - упрямая и опасная вещь, правда?
Смотрит на меня, а потом продолжает:
– А музыка играла громко-громко, чтобы не было слышно, как я визжала... Иногда я пытаюсь забыть это... Ты понял?