Чтение онлайн

Работа не закончена.

Назавтра необходимо установить контакт с бывшим мужем убитой и отцом пропавшей девочки. И несмотря ни на что, решить, каким образом они еще раз спустятся в туннели.

Ведь все они знали, что именно там прячется убийца Лиз Педерсен.

Тени над шоссе становились все гуще, а когда по дороге закружила метель, Херманссон медленно съехала к обочине, к деревьям, которые стояли совсем близко. Она затормозила и на миг потеряла управление, машина пошла юзом — того и гляди, врежется в безмолвные каменные стены.

Марианна Херманссон устала, была на грани полного изнеможения.

Всю прошлую ночь она не спала и теперь держалась из последних сил. Останови ее сейчас дорожный полицейский, он непременно бы велел ей выйти из машины и запретил садиться за руль. И был бы прав.

Она отпустила сцепление и, крепко сжимая баранку, снова выехала на дорогу, а потом старательно скрывала дрожь, поскольку не желала признаваться Бауэру, что они были буквально на волосок от аварии. Они направлялись на север, в Арланду, к последнему сегодняшнему самолету, и она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, на красные габаритные огни автомобиля, который шел впереди. Подавила зевок и остановилась на автозаправке «Шелл», у съезда на Соллентуну.

— Кофе?

— Поздновато уже. Будет трудно заснуть. Но спасибо.

Она расплатилась за большую чашку кофе, такого же, какой Гренс приносил из кофейного автомата в коридоре управления в те вечера, когда не уходил домой, и внезапно поняла, в чем тут дело: сердце нетерпеливо застучало, ожило, она сумеет выдержать еще несколько часов.

— Я встречался с теми детьми, когда мы забирали их во Франкфурте.

С тех пор как они покинули центр Стокгольма, Хорст Бауэр молчал — то ли не слишком доверял ей как водителю, то ли мысленно добрался до заключительного этапа большого расследования. Сейчас он повернулся к ней, и она сбавила скорость, чтобы и машину вести, и слушать его.

— Тридцать девять испуганных, брошенных детей, которые говорили на непонятном языке. Ни тех, что в Осло, ни тех, что в Риме, я не видел. Только тех, что в Копенгагене, спустя неделю. Двадцать восемь ребятишек, многих я допросил на месте.

Автомобили один за другим обгоняли их, раздраженные водители либо отчаянно сигналили, либо выруливали вперед прямо у нее перед носом, давая понять, что она всех задерживает. В другое время она бы с удовольствием пустилась с ними наперегонки, но сейчас слишком устала, и куда больше любопытства у нее вызывал немецкий комиссар, который почему-то решил рассказать кое-что еще.

— Надо их видеть, только тогда начинаешь понимать. Хотя я и прежде не раз вел в Германии расследования, касающиеся бездомных детей. Мы вмиг замечаем соринку в чужом глазу, а у себя бревна не видим.

Херманссон свернула с шоссе и припарковалась на одной из полицейских стоянок перед международным терминалом. Хотя она ехала не спеша, до начала регистрации оставалось еще сорок пять минут, и потому они спокойно сидели в автомобиле.

— Сорок с лишним лет моя задача состояла в том, чтобы непременно найти виновного и упрятать его в тюрьму. Так было до сих пор. Впервые в моей практике я констатировал преступление, нашел преступников, но не могу никого арестовать.

Херманссон чувствовала, что под злостью таится усталость.

— Я уже не полицейский.

Они сидели рядом на переднем сиденье, смотрели на пассажиров с дорожными сумками и билетами, которые, полные ожидания, спешили к поздним рейсам или только что приземлились и искали встречающих.

— Я бюрократ, дипломат, координатор. Странное место, столько людей — и все в пути, спешат прочь, чтобы остаться в гуще жизни.

— Я что-то вроде уборщика, разъезжаю по Европе да уговариваю коллег из политических соображений держать язык за зубами.

Лицо Бауэра, в кабинете у Эверта такое решительное, здесь, в машине, казалось вконец измученным — этот человек пытался понять время, в котором был чужаком. Он так и сидел, не отстегивая ремень безопасности, и хотел было продолжить, когда зазвонил ее мобильник. Она потянулась к бардачку, извинилась и ответила.

Херманссон ехала быстрее, чем следовало бы. Гололедица, темнота, усталость — она по-прежнему не особенно годилась в водители, но тем не менее изрядно превысила допустимую скорость. Свернула с Е-4 примерно на уровне Рутебру, еще максимум миля по шоссе 267 в сторону Стекет и Е-18. Кратчайший путь в Викшё, в приемную семью, где она побывала сутки назад. Боль в груди, такая же, как раньше, когда она была моложе и боялась, — что-то неприятно давило возле сердца.

Марианна Херманссон припарковала автомобиль у заснеженного забора. И сразу увидела ее.

В нескольких метрах, в свете автомобильных фар, в темном дворе.

Надя сидела съежившись на одиноких качелях, подвешенных к железной стойке. Медленно, туда-сюда, над большими сугробами белого снега. Одна нога касалась земли, когда она двигалась назад, легкий толчок — и снова туда-сюда, туда-сюда.

Она качалась и пела.

Марианна узнала мелодию. Румынская детская песенка, которую давным-давно напевал ее отец в большом доме, в Мальме.

— Она сидит так уже больше часа.

Холодно, здесь, в нескольких милях от города, словно бы еще холоднее, чем в центре, а ведь когда Херманссон оставила Крунуберг и Кунгсхольм, было уже минус восемнадцать, теперь же температура, пожалуй, еще упала на градус-другой. Приемный отец с одеялом в руках осторожно подошел к Наде, укутал ей ноги. Потом громким шепотом сообщил, что почти целый час пытался увести ее в дом и только недавно сумел впервые подойти к ней и накинуть куртку поверх тонкой футболки, а она посмотрела на него, будто не понимая, кто он такой. Психиатр уже выехал сюда, но все равно ему теперь полегче, и он благодарен Херманссон, что она здесь, ведь она понимает их язык и вчера за ужином вроде бы разговаривала с этой девочкой.

— Ну и холод.

Несколько осторожных шагов, рука погладила щеку Нади. Та будто и не заметила. Нога резко оттолкнулась от земли. Она качалась, напевала.

— Холодно, Надя. Пойдем со мной, в дом.

Ее глаза, их отсутствующий взгляд невозможно поймать.

— Надо вернуться в дом. К остальным.

— Я еще не кончила кататься.

Взгляд девочки был устремлен куда-то в глубь ее самой. Марианна Херманссон стояла подле человека, который за сутки стал совсем другим и витал сейчас где-то в иных краях.