Динка
Шрифт:
Леньке становилось жаль ее. Он звал Мышку и убеждал обеих девочек отложить свою тоску по Волге до той поры, когда он, Леня, окончит гимназию, найдет какую-никакую прибыльную работенку и, заплатив самолично за билеты, на самом курьерском поезде доставит их в любое место на Волге...
– Куда захочете, туда и поедем! Хоть в Казань, хоть на курган Стеньки Разина!
Как-то в осенний солнечный день, когда Алина с Леней пошли покупать учебники, Марина неожиданно отложила все свои дела и поехала с младшими детьми на Днепр. По дороге она очень волновалась и говорила:
– Вот сейчас, сейчас вы увидите его... мой Днепр!
И они увидели его... Сначала с Владимирской горки, а потом у самого берега.
Динка с радостью отметила, что на берегу Днепра ноги так же проваливаются в песок, как и на Волге, только волжский песочек, показалось ей, был немного желтее... Марина близко-близко подошла к воде, сняла шляпку и тихо сказала:
– Ох, Днепре!
Динка жадным и ревнивым взглядом окинула волнистую гладь реки, зачерпнула ладонью воду. Вода была чистая, с легкой голубизной...
– Ох, Днепре... – громко повторила вслед за матерью Динка, но голос у нее был пустой и сердце молчало... В смущении она пошла вдоль берега, останавливаясь и убеждая себя, что это – река ее мамы, река Тараса Шевченко, которого она так любит... Но сердце ее молчало, и под равнодушным взглядом осенний, разбавленный дождями, захолодавший на ветру мамин Днепр не пробуждал в ней никаких чувств. Динке стало чего-то жаль... Она оглянулась на мать. Марина все так же неподвижно стояла на берегу и смотрела куда-то на дальний берег. Лицо ее порозовело, ветер трепал длинные распустившиеся косы...
Хто це, хто це на тим боциЧеше довги косы... —вспомнилось вдруг Динке.
И снова, как в раннем детстве, когда мама читала эти стихи, Динка ясно увидела, как волны Днепра расступились и на берег вышла русалка... Тихими звенящими струйками сбегала с ее темных волос хрустальная вода... Взгляд Динки вдруг ожил, глаза ее словно прозрели... Издалека неторопливо, перекатываясь с волны на волну и расплескивая на гребне серебряные брызги, в желтой рамке берегов, на Динку шел невиданный до этой минуты сказочный красавец Днепр! Динка уловила шумливую музыку в глубине днепровской воды и, взволнованная, подозвала Мышку.
– Смотри, это перламутровая река...
Мышка кивнула головой.
– Мама плачет, – сказала она.
– У этой реки полным-полно рыб, они все время плещутся, и потому волны у ней такие серебряно-чешуйчатые...
– С этого берега наш папа увез нашу маму... – тихо вздохнула Мышка.
– С этого самого берега? Вот с этого? – радостно взволновалась Динка.
Сестре не хотелось разочаровывать ее.
– Мама привела нас сюда... – уклончиво сказала она.
– С этого самого берега! – в восторге повторила Динка, оглядываясь вокруг. Ей казалось, что она уже ясно различает на песке следы отца... Вот здесь он спрыгнул с коня...
Динка никогда не слышала, чтоб папа скакал на коне, но если сказано «увез», то как же иначе? Вот здесь он спрыгнул с коня и взял маму на руки... Конечно, это было здесь, и Днепр видел, как обрадовалась мама...
Сердце Динки растопилось от умиления. Она зачерпнула пригоршню воды и торжественно протянула сестре:
– Выпей и умойся!
Мышка покорно выпила и умылась.
Динка тоже выпила и умылась.
– Теперь мы породнились! – весело сказала она и, подкинув вверх свою матросскую шапку, звонко крикнула: – Здравствуй, Днепр!
Громкий, счастливый смех Марины с готовностью откликнулся на голос дочки. Сестры возвращались домой примирившиеся с Днепром, но любовь к Волге оставалась незыблемой и огромной, как сама эта река, и каждый раз, когда Динку постигало горе, она жаловалась ей, как жалуются родному, близкому человеку, называя ее голубенькой, Волженькой...
Глава 2
На новую жизнь!
Марина просто сбилась с ног. Нужно было устроить детей в гимназию, первым долгом старших девочек. Алина нервничала и упрекала мать, что теперь она уже никогда не догонит своих одноклассниц и не будет первой ученицей; Мышка молчала, но ей тоже было страшно отстать от своего класса.
– Бросьте вы ныть, на самом деле! Побегали бы сами по гимназиям! Загоняли мать совсем! – возмущался Леня.
– А ты не вмешивайся! Тебе не надо в гимназию, и молчи! – огрызалась Алина.
Мальчик замолкал. Гимназия была его мечтой, но такой далекой и недосягаемой, что о ней даже страшно было думать. Лене нужен был репетитор, с которым он мог бы учиться и учиться. Об этом они часто говорили с Мариной.
– Да вы не думайте обо мне сейчас. Нам бы их вон скорей к месту пристроить! – кивал на сестер Леня.
– Всех надо устроить, и самой мне на службу поступить скорей, – озабоченно говорила Марина, с беспокойством заглядывая в свою сумочку. – Эти проклятые деньги как вода.
– А вы каждый день считайте, чтоб лишку не тратить, – волновался Леня.
– Нет уж! Лучше не пересчитывать... Все равно – что осталось, то осталось, больше не сделаешь. Надо бы на квартиру скорей переехать, – задумчиво оглядывая грязные обои дешевой гостиницы, где на первое время остановились Арсеньевы, говорила Марина.
– А я про что говорю! Вон сколько наклеек у меня! – Леня вытаскивал из кармана кучу смятых бумажек. Это были объявления о сдаче внаем квартир.
– Ах, боже мой! Где ты их берешь? – ужасалась Марина. – Нельзя же так делать?! Люди вешали, а ты сдираешь. Да еще дворник какой-нибудь поймает...
– Не в дворнике дело... А вот пойдемте, поглядите, да и переедем отсюда. Тут вон, я посчитал, сколько один день стоит! И обед дорогой. А Мышка с Алиной поковыряют, поковыряют да и встанут ни с чем... Вы тоже за неделю истаяли совсем, – хмуро говорит Леня.