Чтение онлайн

— Очень просто! Раз передадим вам власть, значит, будете её иметь. Безупречное рассуждение! Итак, повесите Торбу, но предварительно надо доказать его вину. Какие преступления за ним числите?

— Многие, диктатор.

— Я бы хотел конкретней…

— Я же объяснил — многие. Расшифровываю: очень многие! А точный список его вин установит суд. Судей мы выберем квалифицированных.

— Вообразите себе такую ситуацию, Понсий Марквард. Вилькомир Торба на суде разнесёт в щепы все возведённые на него обвинения.

— И воображать не буду. Ненавижу воображение. Мы реальные политики. Если Торбу найдут, его повесят. Вам придётся с этим примириться.

— Что же, если уж придётся… Никто не хочет задать вопросы вождю оптиматов Понсию Маркварду?

Вопросы хотел задать я. Понсию Маркварду пришлось повернуться ко мне. Он сделал поворот с вызывающим недовольством.

— Где вы были, Марквард, когда Торба изменил нам, а Ваксель победным маршем продвигался по Патине?

— Меня допрашивают? Я думал, мы как равнозначные политики…

— Всё же я хотел бы получить ясный ответ.

Марквард возмущённо обернулся к Гамову. Гамов ласково сказал:

— Понсий, у нас задают любые вопросы и получают точные ответы.

Марквард с усилием сдерживал негодование.

— Семипалов, вы и сами понимаете, где я мог быть. Скрывался от ищеек Торбы и военных шпионов Вакселя.

— Зачем вы это делали, Марквард?

— И это вы знаете не хуже меня. Чтобы меня не схватили!

— Вы так боялись Торбы и солдат Вакселя?

— Солдат Вакселя вы тоже боялись и отступали перед ними.

— Зато потом разбили их. Сейчас свободно ходим по вашей стране.

— Я тоже свободно хожу по своей стране, генерал!

— Да, выползли из норы, где бесславно прятались.

Милошевская закричала:

— Протестую, диктатор! Генерал Семипалов переходит все границы!

— Согласен и с вами, как раньше соглашался с вашим другом Понсием, что обсуждение становится недопустимым, — вежливо произнёс Гамов. Если бы Милошевская лучше знала Гамова, она бы испугалась его грозной вежливости. — Разрешите задать и вам тот же вопрос, Людмила: и вы хотите повесить Вилькомира Торбу, если он попадёт вам в руки?

— Раньше надо его поймать, диктатор. Пока же ваша прославленная разведка…

— Отвечайте прямо! Допустим, случилось так, что Торба у вас в руках. Повесите вы его своими руками?

— Почему своими? Я пианистка, мои руки играют на клавишах рояля, а не свивают петли… Но за смертный приговор проголосую. Надо же решить в конце концов эту проклятую проблему, которая называется вождём максималистов Вилькомиром…

Гамов опять прервал её:

— С вами ясно. Полковник Прищепа, у вас всё в порядке?

— Конечно! Нажмите правую крайнюю кнопку на втором пульте.

Гамов поискал глазами нужную кнопку и нажал её. В зал вошли два конвоира, между ними двигался Вилькомир Торба. Я часто видел портреты президента Патины. У меня в памяти отложился образ импозантного, невысокого мужчины средних лет — холёное лицо, безукоризненный костюм, обаятельные манеры, хорошо поставленный — с шепелявинкой и грассинкой — голос. В общем, президент отлично исполненного образца. А в зал вошёл бродяга — небритый, исхудавший, в грязной одежде… Гамов приподнялся и вежливо проговорил:

— Приветствую вас, президент! Как вы чувствуете себя?

Вилькомир Торба дико озирался. Гамова он, похоже, узнал сразу — по портретам, естественно, — на меня и Прищепу поглядел с недоумением, а при взгляде на Маркварда и Милошевскую глаза его вспыхнули. Проигнорировав Гамова, он обратился прямо к ним:

— И вы здесь, голубчики? Думаете, что на коне? Далеко не ускачете, не дадут. А дадут, сами свалитесь в грязь. Вы, глупцы, не понимаете: ваше счастье всегда было в том, что вам не давали власти. — Только после такого выпада против своих политических противников он счёл возможным обратить внимание на нас: — Вы, вижу, Гамов — победитель кортезов и диктатор Латании? А свита на той стороне стола — ваши помощники? Отвечаю на ваш вопрос: чувствую себя отвратительно. Какие ещё вопросы? Задавайте скорей, пока не потерял сознания — третий день ничего не ем, второй день ничего не пью.

— В таком случае, вам надо подкрепиться, Торба, — участливо сказал Гамов. — Не хотите ли чаю и печенья?

— А также пива и колбасы, если не поскупитесь кормить узника.

Исиро что-то сказал одному из солдат, солдат ушёл. Исиро пододвинул президенту стул около Милошевской, Торба с громким вздохом облегчения опустился на него и вытянул ноги. Милошевская с возмущением отвернулась. Тот же солдат вошёл с подносом, на подносе стояла бутылка пива, колбаса, чай и печенье. Торба жадно осушил стакан пива и накинулся на колбасу. Мы молча смотрели, с какой энергией он поглощает еду. Павел с улыбкой прошептал мне:

— Интересный тип. Он ещё устроит нам спектакль.

Я догадывался, что спектакль уже начался, но не тот, какой бы мог устроить президент. Сценой руководил более опытный режиссёр. Торба опорожнил второй стакан, с сожалением повертел в руке пустую бутылку и сказал — голос, вначале хриплый, от еды и питья посвежел:

— Отличное пойло! Не думал, Гамов, что ваши министры способны так улучшить напитки. Моему сердечному другу Артуру Маруцзяну промышленность не удавалась. Впрочем, война удалась ещё меньше. Нельзя ли ещё пива?

— Нельзя. Вы опьянеете. А предстоит выяснять отношения с лидерами оптиматов. Да и с нами тоже.

Вилькомир Торба пренебрежительно махнул рукой.

— Какие отношения? Всё ясно без болтовни. Я бы их высек, если бы вернулся к власти. Они меня повесят, если вы дадите власть им. А вы со мной поступите, как пожелает ваша левая нога. Или правая? Не знаю пока, какая из ваших ног командная, хотя в подвале, где так долго прятался, предавался философским рассуждениям на тему ваших директивных ног. Но если пива нельзя, то можно ещё колбасы и чая?