Дикополь
Шрифт:
Машинально вытирая руки о штаны, конвоир подарил меня своим заискивающим и ненавидящим взглядом.
Я сказал (уже пора было хоть что-то сказать):
– Салман, ты разбиваешь мне сердце...
Садо, приняв мои слова за шутку, хихикнул. Но конвоир, набычившись, засопел и, улучив момент, горячим шепотком справился у меня:
– Ты что-то хочешь рассказать Анзору?.. Ты видел?! Скажи, видел или... нет?
Я молчал, глядя на измятые полевые погоны с четырьмя звездочками... Какой-то шутник привязал их на ниточках к колючей проволоке, кое-как натянутой перед окопом, и вот свежий ветерок с ними играл.
Перед окопом, с тыльной его стороны, практически бесшумно остановился джип "Мицубиси Паджеро". Серебристый, со сверкающими бамперами, стеклами, фарами, ручками и всем остальным, немножко забрызганный грязью. Из джипа, разминаясь, вылез Ахмет.
Садо, снизу вверх взирая на него из окопа, медленно поднес руку к виску, промямлив:
– На вверенном мне участке обороны... без перемен, - и: - Это мы лазутчика поймали...
Поглядев туда, где между ног толкущихся в узкой яме повстанцев тускло блестело мясо, Ахмет буркнул:
– Вижу...
И, вдруг зажмурившись, как от солнца, отвернулся.
Взгляд его, проницательный и тяжелый, явно позаимствованный у дорогого начальника, остановился на Салмане, тщетно пытавшемся придать себе развязности.
– Что у тебя за несчастная страсть, Магомедов, - сквозь зубы процедил Ахмет, - резать пленных...
– Да ведь он кафир!
– Между прочим, у кафира тоже мама, папа есть.
– Да?
– Да.
Салман потупился.
– Ну, ладно, садись в джип. Поедем...
Салман насторожился.
– Куда?
– Разве я не сказал? Анзор вызывает в свое распоряжение тебя, Иванова и молодого бойца Усмана. Штаб решение принял о создании на нашей базе школы снайперов и диверсантов... Так что ты и Усман - первые курсанты. Ну, а Иванов теперь ваш начальник!
Ахмет захохотал.
Салман, несмело улыбнувшись, тихонько перевел дух и... искоса испытующе посмотрел на меня.
– Командир, - произнес я, ни к кому в частности не обращаясь.
Ахмет, уже поставивший ногу на подножку джипа, обернулся. Стало быть, он был здесь командиром.
– У меня небольшое сообщение...
Ахмет был удивлен и не скрывал этого.
– Сообщение? У тебя? Ну, говори.
Он все еще не снимал ногу с подножки джипа.
– Ахмет, - послышался знакомый голос, - неужели ты ему веришь?.. Этому русскому?
– Нет, что ты, Салман, не бойся, я ему не верю! Ну, Иванов...
– Командир, - заговорил я, чувствуя на затылке любящий взгляд, - когда в сопровождении бойцов, известных мне под именами Салман и Магома, я направлялся на позицию...
– Так, так, - слегка кивнул головой командир, и мне показалось, что сейчас он уберет ногу с подножки.
Но он не убрал.
– ...то стал невольным свидетелем того...
За спиной у меня над розовыми гладиолусами беззаботно порхали голубые бабочки - я ощущал на шее ледяное дуновение от взмахов их полутораметровых крыл.
– Говори, не смущайся.
"Ну, вот сейчас-то ты снимешь ногу с подножки", - подумал я и продолжал:
– Короче говоря, этот самый Салман, повздорив с Магомой...
– Якши, бек якши... А по рации он передал нам совсем, совсем иное...
– Ахмет, Ахмет, - крикнул Садо, - он и нам... он, представь, мне тоже доложил, что Магома - от рук неизвестных из лесу погиб!
– Нет, - обернувшись к Садо, покачал я головой, - вы оказались введены в заблуждение. Не от рук неизвестных из леса погиб Магома. Куда там... Это Салман, украдкой, расстрелял его из автомата Калашникова...
Я рухнул ничком. Автоматная очередь, точно такая же, что пришила Магому к здешним древним камням, досталась "Мицубиси Паджеро". Лобовое стекло его разлетелось...
Ахмет, казалось, бесконечно долго тащил из наплечной кобуры "Токагипт-58" - венгерский вариант ТТ, потом лениво и нехотя выпрямлял в локте руку... Он так и не снял ногу с подножки.
Некоторое время стояла сплошная пальба.
Вдруг Салман, словно обжегшись, отпрянул назад. Постоял, слегка вздрагивая, как пламя свечки, и, подвернув ногу, шмякнулся на дно окопа... Таким образом, одним курсантом в моей школе стало меньше.
Мы сели в джип. Ахмет тронул. Садо некоторое время бежал следом за "Мицубиси Паджеро", в распахнутом черном тулупе, бежал изо всех сил, потом остановился как вкопанный и, вдруг сорвав с головы папаху, бросил ее наземь и начал топтать...
Рядом со мной, на сиденье, обтянутом велюром-беж, сидел лохматый мальчишка, хранящий тайну хлебного ножика с наполовину сточенным лезвием.
Мощный поток встречного воздуха врывался в "Мицубиси Паджеро" через отсутствующее лобовое стекло... Всего несколько минут назад это стекло было и надежно охраняло инопланетный уют японского вездеходика. Но теперь его нет, и ледяной сквозняк беспрепятственно течет в салон прямо сквозь ваши глаза...
Мы приехали. Это был аул, для чего-то прилепившийся к почти отвесному склону столообразной горы, хотя вокруг предостаточно было свободного места. Аул ярко освещало солнце, кое-как просунувшее лучи в прореху косматых черно-сизых туч, неподвижно стоящих над горами.
Джип, протиснувшись между каменных стен, некоторое время полз по узким, словно игрушечным, улочкам, высоко задрав капот и порыкивая мотором. Наконец стены слегка раздвинулись - мы въехали на крохотную площадь.
Ахмет, заглушив двигатель, первым вышел из джипа. Мы с Усманом за ним. Было так тихо, что слышалось журчанье фонтана, пульсирующего посреди площади, и воркование сидящих на балкончике минарета голубей.
Вдруг Екатерина Александровна, кутаясь в свой оренбургский платок, показалась у фонтана... Обведя слегка удивленным взглядом снеговые вершины, грозно засверкавшие на солнце, она продекламировала: