Чтение онлайн

В ту памятную ночь, когда пленник неожиданно узнал в палаче Пахоме брата зарезанного Моренина, крестник Никиты Авдеевича поехал с Макаром Яровитовым в город и показал дом, в который ходил Евграф. Кстати, палач зря словами не бросался: когда его взяли на дыбу, он до крови прокусил губу, но смолчал и лишь побелевшими от боли глазами ненавидяще глядел на дьяка. Молчал он и когда стали бить кнутом, сдирая с костей мясо, и когда прижгли каленым железом, пытаясь вырвать признание. Евграф Петрович Моренин молчал.

Бухвостов и так знал о нем достаточно многое, но его интересовала не служба Евграфа самозванцам — когда это было! — а дела последних лет. Как сумел он замести следы и скрыться под личиной Пахома, кто ему помогал, где еще притаились пособники латинян и поляков? Раз за разом повторяя свои вопросы, Никита Авдеевич видел, как наливается все большей ненавистью висящий на дыбе Евграф, и понял: он ничего не скажет. Ночь проходила в чаду и крови пыточной, а день — в поездках с Илюшкой по городу, и только на рассвете, на ранней зорьке, удавалось вздремнуть часок-другой. Но спал дьяк тревожно, часто просыпался и вскрикивал, а вставал неотдохнувшим, тяжело разлепляя словно свинцом налитые веки. Под глазами у него залегли темные тени, на лбу прорезались глубокие морщины, а делам не было видно ни конца ни краю.

Монах не подвел — прислал к Бухвостову инока и передал с ним просьбу немедля наведаться в монастырь. Никита Авдеевич помчался туда как на крыльях и — о, великая радость! — получил расшифрованное послание иезуитов и донесение пана Гонсерека отцу Паоло в Рим. Нетерпеливо развернув бумагу, дьяк пробежал глазами по строкам и помрачнел: все сходилось, и признания Пахома-Евграфа теперь не так важны. Даже если он будет упорно молчать, врага можно изобличить и без его помощи.

Отец Паоло! Вот чье имя слышал Илюшка, но не сумел запомнить и переиначил на привычный лад в Павла. Далеко забрались тайные людишки генерала иезуитов, притаились совсем рядом с троном великого государя. Иноземное нашествие оставило после себя не только мор и разорение, но и жуткую скверну предательства, которую нужно вырвать с корнем, с кровью, чтобы не дать ей рассыпать ядовитые семена и пустить свежие побеги.

Наконец дьяк решился. Будто ненароком привез Илью к уже известному дому и показал из окошка возка:

— Узнаешь?

— Никак усадьба Кириллы Петровича? — вгляделся пленник. — Ну да, точно. Упокой, Господи, душу его!

— Ладно, — буркнул Никита Авдеевич. — Теперь в другое место поедем.

Кучер хлестнул лошадей, и возок покатил по улицам. Миновал торг и въехали в кремль. Бухвостов велел остановиться и приказал Илюшке:

— Сиди здесь и гляди в оба! Но голоса не подавай!

Он приоткрыл дверцу и начал наблюдать за высоким крыльцом государевых палат, около которого толпился народ. С другой стороны возка притаился Павлин Тархов, готовый немедля схватить пленника, если тот выкинет какую шутку.

Илюшка напряженно сопел за спиной Никиты Авдеевича, поглядывая через его плечо на тех, кто появлялся на крыльце. Изредка дьяк оборачивался, но пленник в ответ на его вопросительный взгляд только отрицательно мотал головой: нет, пока он ни в ком не узнал человека с бородавкой, приезжавшего к покойному Моренину.

Входили и выходили думные дьяки, бояре с длинными посохами, украшенными рыбьим зубом и самоцветными камнями. На головах они гордо несли высокие горлатные шапки и небрежно придерживали полы собольих шуб, надетых в теплый день ради пущего бахвальства, — выйти на люди без дорогой, свисавшей до пят шубы на плечах считалось непристойным. А уж поехать в кремль без горлатной шапки, шубы и посоха — все одно что появиться на улице в чем мать родила.

— Вот он, — прошелестел над ухом Илья.

На крыльце появился среднего роста дородный боярин с окладистой сивой бородой, доходившей до середины груди. Он высокомерно прищурился и начал медленно спускаться по ступенькам, тяжело опираясь на посох. Люди расступались перед ним, покорно давая дорогу.

Никита Авдеевич приложил руку к груди: сердце билось глухо и неровно, во рту пересохло, а язык, как терка, царапал небо. Это же приятель юных лет Трефил Полянин, дружка на его свадьбе, человек почитаемый и уважаемый, с которым не раз охотились вместе и за чаркой сидели и — чего греха таить? — по-свойски обсуждали многие дела, в том числе и государевы. Конечно, верный своим правилам, дьяк никогда не распускал язык, но для Трефила, который знал его как облупленного, было достаточно и вскользь брошенного замечания или жеста, чтобы без слов понять очень многое. Старый дружок присутствовал на крещении Петра-Рифата, был дорогим гостем на его свадьбе с племянницей Никиты Авдеевича, знал в лицо многих приближенных к нему людей и частенько по-свойски советовал, как получить деньги из казны. А ведь когда-то Трефил тоже засылал сватов к той, которая стала потом женой Бухвостова, и недавно шутливо попенял, что дьяк не забыл давнего соперничества — потому он-де и поторопился выдать замуж Любашу, не пожелав породниться с семьей Полянина, у которого еще гулял холостым младший из сыновей.

— Лжешь! — с присвистом выдохнул Бухвостов. — Шкуру сдеру на дыбе!

— Вот те истинный крест! — Илюшка размашисто перекрестился. — Он! Вон, бородавку видать. Аккурат около левого уха!

Проклятая бородавка! За долгие годы знакомства с Трефилом дьяк перестал ее замечать, а теперь она словно нарочно сама лезла в глаза: уродливый темный нарост величиной с копейку, покрытый жесткими, начинающими седеть волосками. Будь она неладна!

Никита Авдеевич втиснул пленника в угол возка, а сам, тяжело отдуваясь, грузно вылез и пошел навстречу Трефилу.

— Доброго здоровьица, Трефил Лукьянович!

— И ты будь здоров. — Полянин остановился и приветливо улыбнулся. — Все бегаешь? Аж с лица спал. Брось свои дела, приезжай в гости: новых соколов покажу.

«Сегодня ночью его возьмут на дыбу», — подумал Бухвостов, и дышать сразу стало еще тяжелее.

— Заеду, — старательно изобразив на лице улыбку, пообещал он. — Готовь угощение. Сегодня же и буду.

— За угощением не постоим. Жду! — И Полянин важно прошествовал дальше, постукивая посохом и подметая мелкий сор подолом роскошной шубы.

Никита Авдеевич проводил его взглядом и поднялся на крыльцо: сегодня ему нужно было во что бы то ни стало добиться встречи с великим государем…

Ближе к вечеру на двор усадьбы Полянина въехали возок дьяка и шесть конных стрельцов. Они остались ждать у крыльца, а Бухвостов, провожаемый почтительными поклонами челяди, вошел в каменные палаты Трефила. Хозяин сам встретил гостя.

— Рад, что ты сдержал обещание. — Трефил Лукьянович обнял дьяка и хотел поцеловать, но вдруг передумал и лишь на мгновение прижался щекой к его плечу: ростом он был на голову ниже Бухвостова.

— Давно мечтал с тобой встретиться, да все никак не получалось, — поглядел ему в глаза гость.

— Ну вот и свиделись, — усмехнулся хозяин и насмешливо спросил: — Что, натворил людишкам лихо? А теперь без охраны ездить опасаешься.

— Да нет, какое лихо? Дела государевы заставляют стрельцов за собой таскать. Не обессудь, что и к тебе с ними пожаловал.

— Тебе виднее, — подмигнул Трефил и предложил: — Ну, пошли соколов смотреть? Знатные птички! А еще собак покажу: просто звери, а как гонят — чистые ордынцы в поле! До чего резвые, страсть! И стол уже накрыли, тебя дожидаючись.