Дикарь
Шрифт:
Мужики молчали. Детишки перестали строгать полено и уставились на Костю.
— Вот что, — поднялся с лавки старик-сосед. У него была широкая, во всю грудь борода и лохматые колючие брови. Он положил на стол шапку, примял ее тяжелой ладонью. — Почитали мы тебя, Константин Максимович, хлебом-солью встречали. Детишек наших ты грамоте учил, о правде нашей мужицкой рассказывал. В ссылку из-за нее пошел — не побоялся. Думали — вот человек! Большак, одним словом. А на поверку вышло — душа у тебя купецкая, жадненькая. Из-за соболька голову потерял. Твой, говоришь? Ничейной он, вольный. Но коли первым Бедуну повстречался, никто его охотничать не вправе. Такой закон наш неписаный, таежный закон.
У Кости горели уши. Он не смел поднять глаза. Обида и стыд сдавили горло. Он медленно повернулся и пошел к двери.
Не разбирая дороги, брел Костя к дому. Его душили слезы. С удивлением увидел, что перелез через плетень и стоит по пояс в снегу в чужом огороде.
«Сам виноват! — зло подумал он. — Расшумелся: мой соболь, мой соболь! Заварил кашу, теперь расхлебывай».
В деревне тайн не бывает. Что знает один — то знают все. Дед Поликарп, у которого жил Костя, маленький плешивый старичок, ворчал на него с обидой:
— Ой, дурень ты, дурень! Натворил делов. Таежники — народ упрямый. Уж коли втемяшится что в башку — ничем не выбьешь. Теперь тебе и «здрасте» не скажут. И детишек не пустят, чтобы ты грамоте их учил. Теперь ты отрезанный ломоть. Сиди дома и пузыри пускай…
Бедуну становилось все хуже и хуже. Он бредил и звал соболя.
— Кабы не скончался, Бедун-то, — вздыхал хозяин.
— Доктор нужен, — горячился Костя. — Срочно нужен доктор.
Дед Поликарп усмехнулся.
— Доктор! Ему деньгу плати. А где Бедун добудет? Потому и прозвище ему дано такое, что в избе — хоть шаром покати.
— Слышь-ка, — поведал Косте хозяин в другой раз. — Сам купец Алин к Бедуну прикатывал. Пытал про черного соболя. Но Бедун — молчок, будто не помнит. Алин рассвирепел, рожа, как свекла, налилась. Сказал, чтобы немедля Бедун ему долг возвратил. Иначе, говорит, вдвойне запишу… — Старик вздохнул, — так-то, браток, пришла беда — растворяй ворота.
Долго не спал Костя в эту ночь. Сидел, обхватив голову, и неподвижно глядел на огонек лампы. Потом растолкал хозяина, горячо зашептал:
— Ружье дашь?
Дед Поликарп испуганно крестился:
— Что ты, мил человек. Неужто купца порешить замыслил?
— Дай ружье, — умолял его Костя, — дай, прошу.
С рассветом, закинув за плечи старую берданку, Костя ушел из деревни. Лыжный след тянулся в тайгу.
Деревенские хмуро переговаривались.
— За соболем ушел. Да за такие дела…
— А кто его знает, — разводил руками дед Поликарп, — ушел не сказавшись, может, просто ветром дыхнуть.
…Снова почуял Дикарь человека. Это был сероглазый. Шел он один, без остроухой злобной лайки.
Соболь не побежал. Он затаился в ветвях ели и стал ждать. У него не было страха. Конечно, человека нужно везде опасаться, но этот совсем не такой страшный, как другие. Он не бросает молнию. Он просто хочет снова посадить Дикаря в клетку.
Человек, тяжело поднимая лыжи, пробирался сквозь чащобу.
Снег с елей сыпался ему на голову и плечи. Вот тяжелый ком угодил ему прямо на шею, человек наклонился и крутит головой, вытряхивает его из-за воротника. У него в руках ружье.
Ближе подпустить сероглазого опасно. Дикарь стал уходить в гору. И снова затаился.
Человек упрямо шел по следу.
Целый день водил его соболь, водил, не торопясь, выбирая места с буреломом и чащобой. Он сам устал, надоело ему хитрить и путать следы. Начал привыкать к человеку и подпускал его совсем близко.
Над горой зацепилось за ели красное холодное солнце. Бледные лучи скользили по склону, подрумянив пышные горбы сугробов. Длинные тени вытянулись по склону.
Человек устал и будет отдыхать. Он выроет яму в снегу и будет долго подпаливать сучья, пока не схватит их горячий прыгающий огонек. Человек наломает веток пихты, приляжет на них и будет смотреть на огонь.
Дикарь стал спускаться по склону. Из-под шапок сугробов кое-где был виден серый камень.
Соболь заглянул в одну из расщелин. Туда была настлана трава — мыши запасли ее на зиму. Дикарь юркнул внутрь. Здесь было так уютно, что не захотелось уходить. Соболь чувствовал, что идет мороз, а тут, в сухой траве, было тепло. Он свернулся калачиком.
Соболиный след привел Костю к расщелине. Он разгреб снег, потыкал внутрь палкой. Расщелина была глубокой. Костя зажег траву и ждал. Дым должен выкурить зверька.
Костя знал разные способы охоты на соболя. Самым надежным и самым трудным сибиряки считали такой: затаиться и ждать, пока зверек не выглянет сам. Соболь любопытен и нетерпелив. Ему обязательно нужно знать, что делается снаружи.
Костя устроился под елью напротив расщелины и стал ждать.
Снизу из-под горы поднималась ночь. Жгучим ледяным дыханием окутывала она тайгу. Чудилось, что стынут деревья в холодной дремоте, замирает дыхание леса…
Луна, большая и яркая, бросала мерцающий свет на горбатые спины камней, на укутанные снегом кедры. Голубым огнем искрятся сугробы.
Низко над горой мерцают яркие россыпи звезд. И в этой режущей уши тишине чудится, будто звезды шелестят и шепчутся. А воздух так неподвижен, что если провести рукой, он зашелестит. Шепотом звезд называют в Сибири мертвое ночное безмолвие тайги.
Жутко одному в такие ночи. Кажется, все кругом погрузилось в мертвый сон. И тебя самого окутывает сладкая дремота. А звезды над горой шепчут и шепчут. О чем они шепчут? Не о том ли, что и ты останешься здесь навечно, что застынет в тебе горячая кровь?