Дигитал
Шрифт:
Олег Иванович замирает.
— «Ругнарек» теперь способен внедряться в сознание без технических средств. Фактически, теперь это обычный вирус. Как эбола, СПИД, чума. И с этой проблемой, боюсь, нам не совладать. — Олег Иванович через плечо указывает на окно. — Там стоит первый больной «чумы ХХI века». Остановите его, пока не поздно.
— Отбросим эмоции, оставив яркие клише журналистам. На чем основаны ваши выводы?
— До столкновения с этим мальчиком… Как его?
— Сетевой «ник» — Вуду, — подсказывает голос. — Боец шестого уровня. Двенадцать успешных ликвидаций.
— Мне не важно, сколько он убил, главное — шестой уровень, — отмахивается Олег Иванович. — Шестой! И полная амнезия в финале. Нейронные связи напрочь разрушены. Словно кто-то размагнитил дискету. — Он переводит дыхание. — Так вот, Алексей Колесников до случайного контакта с ним был полностью стерилен. Ручаюсь, никаких следов, ни единого фрагмента «Ругнарека» в его мозгу до этого не было. А сразу же после контакта развилась картина первичного инфицирования.
— Предпочитаю термин «инсталляция программы», — вставляет голос.
— Как вам угодно, — кивает Олег Иванович. — Но за несколько часов при ярковыраженных симптомах первого уровня произошло то, чего никто и никогда не предполагал. Последняя томограмма показала четвертый уровень! А начали обследование мы еле-еле со второй. Практически на наших глазах прошел процесс, на который, как мы считали, уходят годы. И динамика перестройки нейронных связей неуклонно возрастает. Она идет по экспоненте, характерной для развития вирусной инфекции. Вот что страшно!
Олег Иванович отворачивается к окну. Говорит в стекло:
— Я не знаю, кто там сейчас стоит. Боюсь, он сам уже не знает.
Все кончилось. Мир отхлынул, оставив после себя загаженный парк, иссеченный просеками аллей, больничные корпуса, цвета тающего рафинадного кубика, муть фонарей и равнодушие лилового неба.
Он, опустошенный, раздавленный, с содранной кожей и раздробленными костями, стоял, безвольно уронив руки, вперив взгляд в серый растрескавшийся асфальт, на который ему суждено через мгновение рухнуть, чтобы уже никогда больше не встать. Потому что незачем рвать жилы, отжимая от груди тяжесть земли, если тебе по ней некуда идти. Так и лежи, давясь болью, пока не хрустнет пружинка в груди, и лишь за миг до конца ты обретешь блаженный покой.
Алексей едва доплелся до скамейки. Рухнул на нее, больно ударившись лопатками о жерди спинки. Голова кружилась, будто только что спрыгнул с карусели. До ворот больницы оставалось каких-то сто метров, но не было сил даже на пару шагов.
«Торкнуло не слабо, — подумал он. — Все-таки, суки, вкололи какую-то гадость».
Он вспомнил название лекарства, больше подходящее для элитной водки, — «жидкое серебро». Сейчас было такое ощущение, что это самое серебро давно перегорело, и по венам сочится черная вязкая жижа.
«Ладно врать, рылом в асфальт ты зарылся без посторонней помощи. Пусть солнышко темечко напекло. Но не кололи же! Это потом было, потом», — прошептал внутри мерзкий голосок.
Перед глазами вдруг отчетливо всплыло перекошенное, мертвенно-бледное лицо наркоши, рот разорван криком, а в глазах безумие и кровь.
«А вот это уже горячее, — проблеял голосок. — Дохлый, а так врезал, что ты кубарем на асфальт. Чистой воды сотрясение мозгов. И без томограммы ясно. Ку-ку, Леша, приплыли. С вещами — на выход!»
Леша осторожно погладил висок. Под душем пленка коросты намокла и теперь, высыхая, больно тянула кожу.
Апатия и вялость в секунду сменились оптимизмом. Даже кровь забежала по венам быстрее, тугими, нервными толчками.
— Ладно, больной — еще не мертвый, — прошептал он. — Сдаем дела и живем дальше.
Достал мобильник. Машинально глянул на циферки — восемь сорок семь.
Набрал номер Кости. В трубке сначала долго булькали длинные гудки. Потом откликнулся незнакомый голос:
— Слушаю.
Леша от удивления крякнул.
— Это я тебя, братка, слушаю. Чего чужой трубой пользуешься?
— С кем я разговариваю? — официальным тоном поинтересовался голос из трубки.
— С Лехой Колесниковым. А я на кого центы трачу?
— Колесников, — повторила трубка, и вдруг в ней сделалось глухо. — Леша, привет, — вновь ожил голос. — Это Серега Мельников.
Сергей Мельников делил кабинет с Костей.
— О, привет! Богатым будешь, не узнал. Что-то вам, прокурорским, полюбилось на работе ночевать. Где Костя?
В трубке вновь образовалась непроницаемая тишина.
— Але, гараж! — попробовал пробиться сквозь нее Алексей.
— Леша, ты сейчас где? — спросил Мельников.
Алексей бросил взгляд на ворота и легко соврал:
— Иду по Волоколамскому. Слушай, ты мне Костю дай!
— Костя погиб. Ты можешь сейчас подъехать в прокуратуру?
Сердце Алексея тяжело бухнуло в груди и замерло.
— Леша, ты слышишь меня? Але! Приезжай немедленно!
Разбуженное голосом из трубки сердце ожило. И зашлось в быстром, злом ритме.
Алексей вскочил на ноги и побежал.
Он несся по аллее, вцепившись взглядом в решетчатую арку ворот. Как ни ускорял бег, все казалось, что она, то и дело пропадая в дрожащем мареве, приближается слишком медленно. Дразнит, словно мираж. И никогда эти чертовы ворота не пропустят его сквозь себя.
Алексей наискосок перебежал Волоколамское шоссе. Поток в центр только покатился от светофора. Машины казались стадом лупоглазых приземистых тварей, уносящих стальные лоснящиеся шкуры от степного пожара.