Девятый
Шрифт:
— Понимаю, — сказал я.
Мне казалось, что я действительно понимал. Чувствовал за ней напор, способный сдувать планеты как воздушные шарики. Наверное, это подобно нашему дитячеству — когда оживаешь в слабом детском теле, и мозги работают совсем иначе, и все инстинкты, рефлексы, бессознательный опыт меняются, откатываются назад.
Я присел, опершись руками на кушетку.
И оцепенел.
Я больше не был семилетним малышом. И маленьким двенадцатилетним мальчуганом тоже не был.
Я бы сказал, что мне восемнадцать. Или двадцать. Или больше?
Трудно понять, до такого физического возраста я ещё не дорастал!
Но моё голое тело не оставляло никаких сомнений — я уже не дитё.
— Очень трудно управлять силой, — повторила Эля. — Извини. Ты расстроен?
— Не знаю, — сказал я.
И ощутил, что вовсе не расстроен. Скорее, рад. Но ещё и смущён. Спросил:
— Эля…
— Конечно, я принесла одежду из хранилища.
Она отвернулась и отошла от кушетки. Стала разглядывать ледащую по соседству девочку.
А я принялся извлекать из себя катетеры и отцеплять датчики.
Это было странно. Очень странно — большое волосатое тело. И оно моё. Может и не такое волосато-мускулистое, сплошь тестостерон и адреналин, как у морпехов. И даже не такое как у докторов и умников.
Но оно было однозначно взрослым!
Как-то даже не по себе.
Одежда лежала на кушетке, я торопливо натянул трусы, влез в брюки. Всё форменное, но непривычно большое, и даже крой другой, не как у детей.
Я вдруг ощутил странное чувство. Непривычное, то ли забытое, то ли никогда не испытанное. Наше детство прошло в постоянных обследованиях и тренировках, в кабину влезаешь нагим, моешься после полёта в душевых вместе, воскресаешь голышом… мы, наверное, толком не научились стесняться.
Мы — оружие. Меч не стесняется, когда его достают из ножен.
А теперь на меня нахлынуло незнакомое чувство.
Да я же… нет, правда, что ли… стесняюсь?
И не только Элю. Я даже эту незнакомую чернокожую малявку, спящую по соседству, у которой в мозгах ни единой мысли нет, стесняюсь!
А ещё того, что вдруг кто-то войдёт, а я полуодет!
Я торопливо принялся застёгивать рубашку. Потом потянулся за носками. И оторопел — на подошве у меня была выведена маркером девятка! Я же не рисовал её!
— У вас есть привычка рисовать цифры, а на этой не было номера, — сказала Эля. — Я подумала, что тебе будет приятно и взяла на себя смелость пометить клона.
Я откашлялся. Натянул носки. Застегнул утяжелители. Сказал:
— Эля, извини. За внешний вид. Ладно бы я был дитём…
— Ангелы видят иначе, что мне человеческая нагота? — равнодушно ответила она, продолжая стоять над девочкой. — Твоё тело, её тело — ничто перед бесконечностью. Вся плоть — трава.
— Но ты сейчас не серафим, парящий между звёзд, — сказал я и снова поразился своему голосу: грубому, мужскому. — Ты в человеческом теле.
— Потому что ты меня в нём запер, — пробормотала Эля.
— Что? — поразился я. — Ты о чём?
— Неважно, — она повернулась. В её лице было нечто большее, чем снисхождение, скука или раздражение. Что-то совсем огромное и чуждое. — Я вижу, как бьётся твоё сердце, как сокращаются мышцы, как железы выбрасывают гормоны. Как делятся и умирают твои клетки. Как синаптические пузырьки в нейронах выплескивают медиаторы и ферменты. Как ионы проходят сквозь коннексоны. Как рождаются и умирают твои мысли! Это — и есть ты!
— А как же душа? — выкрикнул я. Само вдруг вылетело. — Душу ты видишь? Нам было обещано, что она есть и бессмертна.
— Сто десять миллиардов людей родилось и умерло только на этой Земле. Что для меня твоя душа, подумай сам!
Я растерянно смотрел на Элю. Ничего себе её торкнуло! С чего бы вдруг так?
— И всё-таки извини, — сказал я. — Мне неудобно как-то. И большое спасибо, что спасла меня.
До меня вдруг дошло, что мы стоим рядом и я смотрю на неё сверху вниз. Потому что я банально выше ростом. Потому что я ну почти совсем взрослый, а она девчонка лет семнадцати!
Ну, то есть на самом деле всё совсем не так и ужасно запутано, но если говорить про тушки…
И вдруг Эля рывком подалась ко мне! Уткнулась лицом в грудь. И зарыдала!
Меня охватила какая-то паника. Я стоял, опустив руки, потом неловко погладил её спине. Крыльев сейчас не было. И эти белые одеяния словно расступались под ладонью, есть ли они вообще, или сплошь видимость и Эля стоит голышом…
При этой мысли я как-то весь напрягся.
— Эля… Эля, извини! Эля, если я что-то не так сказал… — пробормотал я. — Тебе нельзя плакать, ты же это… ключевая сущность серафима… темная материя и чего там ещё… устойчивое нарушение топологии, да?
— И… почему… нельзя? — не прекращая реветь, спросила она.
Так однажды ревела Маргарита, её тушка выросла совсем взрослая, и у неё был роман с Максом из третьего крыла, тоже удачливым пилотом, а потом Марго погибла, воскресла и вышла к Максу на взлётку мелкой смешной девчонкой, а тот ей что-то сказал извиняющимся тоном, и Марго начала рыдать и убежала к себе…
Всем, кто присутствовал тогда было неловко, и самому Максу тоже, он разводил руками и жаловался своей эскадрильи, а те хлопали его по плечам и сокрушались…
— Не знаю! Ты сейчас плачешь, а где-нибудь кислотные дожди идут! Или планеты взрываются!
— Пла… плане… планеты не взрываются!
— Совсем?
— Ну, если их… — она глубоко вздохнула. Рассмеялась, ухитрившись не перестать при этом плакать. — Это ты… извини. У меня истерика! Это человеческое… я не могу сейчас… контролировать себя…
Я не знал, что сказать. Смеяться или плакать. Я обнял её и сел на кушетку, посадив себе на колени. Это вышло само собой, естественно, и ни она, ни я не смутились. Я просто её обнимал и молчал, а Эля постепенно переставала реветь, всхлипывала, терлась лицом о рубашку, и я чувствовал, как она намокает от самых обычных человеческих слёз.