Девушка с пробегом
Шрифт:
— Ох, малыш, что же ты со мной делаешь? — исступленным шепотом выдыхаю я, подходя к нему ближе. Сползаю на колени. Опускаю ладони на его плечи. Дышу им.
Где-то там далеко, на горизонте, полыхает зловещее зарево.
Это не закат.
Это горят мои бастионы.
32. Обоюдоострые
Давиду хочется оглохнуть. И не слышать её проклятый голос, этот чертов пыточный инструмент.
Если что он и теряет — то только зрение, с каждой секундой слепнет все сильнее, и весь его мир, до самой верхней черточки сейчас заполняют тишина, темнота и ярость.
Вот только ярость отступает — незаметно, с тихим шелестом, как море во время отлива, но отступает. А тишина и тьма — они остаются.
Она — на коленях позади него. Её ладони гладят его плечи. Теплые, нежные ладони. А его сердце в груди — того и гляди разорвет грудную клетку изнутри медвежьими лапами и рухнет в эти проклятые ладони.
Забери, богиня, оно все равно твое, а я — так и быть, уйду, раз ты так хочешь…
— Что ты со мной делаешь? — шепчет богиня, уткнувшись лбом в его спину. И повторяет это, уже тише, но в этой тишине кажется — будто орет в самое ухо. Самое обидное — это не звучит резко, это звучит до ужаса проникновенно.
И так и хочется сорваться в ответ, огрызнуться, да так, чтобы задрожала пластиковая подвеска на люстре, и чтобы сама Надя поняла, прочувствовала, насколько его сейчас кроет этой темной болью.
А ты? Ты что со мной делаешь, Надя?
Люстру, кстати, надо будет заменить.
Давид молчит. Ему совершенно ничего сейчас говорить не хочется. В конце концов, ведь она же это все придумала. Поверила. Прилетела к нему разъяренной фурией, чтобы в очередной раз его прогнать. В этот раз — уже с обоснованием. С фальшивым кривым обоснованием, но все-таки — она его придумала.
И будто не было этих двух недель, будто все замылилось, стерлось, и срочно надо отказываться от всего того, что Давид уже привык считать своим.
Как же, оказывается, хорошо было приходить домой, чтобы найти там тепло, свою непокорную амазонку, чтобы сцепиться с ней языками. Да и дочь той амазонки в своей квартире находить было неожиданно радостно, ведь деваха оказалась бойкая, талантливая, и вообще совершенно очаровательное создание.
А пару лет назад по холостой дурости Давид как-то ляпнул одному своему знакомому фотографу, мол, нахрена ты, Ольховский, с чужой дочерью маешься, свою ж заделать можно… По морде кстати он от того Ольховского словил…
Как хорошо, что все это — только в голове. А пальцы знают свое дело, пальцы подчищают проводки. Все-таки паршив тот дизайнер, что ничего не понимает в электрике. Просто невозможно спланировать освещение грамотно, если ты не знаешь, что возможно, а что нет. И вот раз ей так приспичило, сейчас он доделает эту чертову розетку и все-таки уедет. В конце концов, даже нарушать “личное пространство Соболевской" не обязательно — у Давида имелась вторая квартира, в которой можно было переночевать. Она, кстати, была более обжитая, чем та, в которой он сейчас жил с Надей и Лисой.
Именно на вторую квартиру Давид уезжал иногда. По тем делам, о которых и самому себе рассказывать было стыдно.
И пусть это были всего три видеозвонка, пусть в них не было ничего интимного. Никто никому не признавался в любви. Мони просто мило щебетала о том, как у неё дела, — все равно было ощущение, что к любовнице сходил и поимел её во всех позах. При живой жене. И так ли далеко было это ощущение от истины?
Ведь он все еще продолжал. А меж тем — уже должен был закончить.
Хотя, что в этом такого ужасного? Ничего же страшного, что он просто все еще ничего не решил. Еще надеялся, что его все-таки отпустит одолевшая его болезнь, это безумное отравление. Или что кончатся силы вести эту войну — в конце концов, противник попался такой, что победа никак не давалась. Чтобы тогда с чистым сердцем ступить на оставленный для отступления путь. Вот только сама его натура, кажется, вообще не намерена была сдавать позиции. А путь для отступления оставался. И с каждым днем это начинало казаться все более предательским фактом, ничего хорошего о Давиде не говорящем.
— Прости меня, мой хороший, — шепчет богиня и целует в шею. Нет, это нужно запретить законом, нельзя прибегать к таким приемам во время извинений. Они вызывают землетрясения, волнения и лишают опоры под ногами. Пять минут назад ты был готовым взорваться вулканом, а сейчас тебе уже хочется зажмуриться и поддаться этой вкрадчивой нежности.
Она не очень-то похожа на себя, и голос у неё совершенно “не её”. Растерянный, виноватый…
Он не успевает сказать ровным счетом ни единого слова, хотя одного этого извинения ему и возмутительно мало. В конце концов, она у него всю душу исполосовала этими своими обвинениями. Хотя, да — хочется поддаться уже сейчас. Но она переживет.
— Я бы и хотела тебе сказать, что ты знал, с кем связывался, — вздыхает Надя, ныряя своими ладонями под руки Давида, — но знаю, что ни черта ты не знал. У меня ведь на лбу не написано, что я ужасный параноик и совершенно не умею доверять.
Её пальцы ползут под его свитер, и Огудалов чуть не задыхается от этой неожиданной и вероломной атаки на его самоконтроль. Хотя вряд ли она сама предполагала, что её жест окажет на него вот такой эффект — но сейчас, когда между ними все было так напряженно, так остро, и совершенно не понятно, чем вообще закончится этот конфликт — уже даже это вызвало очень яркую реакцию. Ясно давая Давиду понять, что вообще-то он сейчас меньше всего хочет именно злиться.