Девушка с пробегом
Шрифт:
Хуже нет ничего, чем делать в последний момент.
Хотя настолько в последний момент я еще ни разу не рисовала. Обычно картина вылеживается неделю до момента сдачи, но тут… Изначально я Огудаловой рисовала триптих с её подругами, но с одной из них Тамара Львовна неожиданно разругалась, в итоге триптих перестал быть триптихом и был отложен на неопределенный срок. Ну, пока леди не помирятся. В том, что они помирятся я совершенно не сомневалась. Не первый раз за время моего знакомства с Тамарой Львовной, она с кем-то ругалась. Её благодушная натура все равно перевешивала и требовала заключения мира.
Но перемирие будет потом, а сразу после ссоры Тамара Львовна запросила личный портрет, и я её предупредила, что досушить не успею, и она этот риск приняла, так что…
Так что все будет, как будет.
Финальные штрихи я накладываю торопливо, в квартире снова тихо, мама на работе, Лиса в школе, сегодня никаких неожиданных гостей, и все что мне мешает в работе — это то, что я бы с удовольствием сейчас порисовала не красками, а кровью одного смазливого поганца..
И чем больше времени проходит, тем больше крови я хочу.
Нет, ну вы вообще можете показать мне такие ворота, в которые пролезет хамство подобного уровня?
У меня до сих пор в ушах звенит это его хладнокровное: “Ну, значит, я разберусь”.
Без меня.
Он. Без меня. Разберется!
Сучок мелкий.
Значит, подчеркивает, что для потрахаться я ценнее, чем как художница?
Ну, конечно, я ж ему так легко дала, мальчик охренел, мальчик решил, что я ему вместо шлюхи, да?
Ему-то ведь не очень понятно, насколько я на него в тот вечер залипла. Я так в семнадцать лет голову не теряла, как тогда. А он…. А он принял меня за простую давалку, с которой можно перепихнуться, и больше она ни для чего не годится.
И меня от этого откровения одолевает яростью настолько глубоко, что аж трясет.
А я же знала, знала, что мне не стоит пускать его дальше, чем на один раз, нет ведь. Повелась как дура, на чертовы глаза, на чертовы скулы, на такую потрясающую настырность этого поганца.
Ну, серьезно, кто из девочек не любит, когда за ними вот так мило бегают симпатичные мальчики? Дуры разве что, и сучки задравшиеся.
И вот, пожалуйста.
Нет, я — дура, конечно. Не сучка, ей богу, для меня даже тогда было удивительно, что мой Аполлон внезапно ответил мне взаимностью. Но дура.
Зря вообще решила в кои-то веки заговорить с ним сама, зря решила пойти ва-банк и в кои-то веки уступить принципам ради мальчика, от которого на выставке еле получалось отвести глаза.
И зло берет меня штурмом, бушует ураганом в моей голове, и после него остается один только сплошной бедлам и разруха.
Вот по сути, никто ведь ему не мешал принять мои условия и играть из них. Пожалуйста, поработаем вместе, увидишь меня долго и много — и сам поймешь, что такое счастье тебе в постели не нужно.
Ведь сбежал бы, сбежал — я уверена.
Но нет, нужно было вытереть об меня ноги напоследок.
Самое обидное, что самым правильным было бы вообще не поехать на эту чертову вечеринку. Срезать это его самоуверенное “увидимся вечером”, остаться дома, посмотреть душераздирающий сериальчик и сожрать мороженку, чтобы душе кровью истекалось шоколадно.
Но… Я же еду туда не к нему, я еду к его маме, которая для меня уже много сделала, и которую мне лично игнорировать и некрасиво, и невыгодно.
Бывают такие люди в жизни, ради которых ты попросишь и бывшего мужа побыть с вашим общим ребенком, и цирк — заехать через неделю, да и в принципе — отодвинешь практически все дела.
Именно поэтому, да, меня почти трясет неутихающей яростью, но тем не менее руками я шевелю и заканчиваю итоговый слой теней на портрете.
Потому что да, я поеду на эту вечеринку, даже с учетом того, что Давида видеть больше не хочу ни на секунду.
Если он рассчитывает, что я приеду на вечеринку уже раскаявшаяся и брошусь ему на шею, умоляя о пощаде и этой чертовой работе — он обойдется.
Не настолько у меня все плохо с заказами, чтобы я так унижалась.
Да, Огудалов, конечно, может разобраться со своими делами без меня. Вот только трахаться мы с ним даже в этом случае не будем.
Потому что я так решила.
Штрих за штрихом ложатся на полотно. Осталось совсем немного.
А на моих губах все шире расползается опасная улыбка.
Увидимся этим вечером, да, мой мальчик.
Разве я откажусь от возможности вынести тебе мозг напоследок?
«Хочешь, я тебя заберу на мамину вечеринку? Твой Аполлон», — мне прилетает после обеда с незнакомого номера.
Все-таки сдался и решил поднапрячь свои «связи»? А что ж так поздно?
«Ни в коем случае не отвлекайтесь от ваших дел, Давид Леонидович», — отвечаю я.
«Аполлон мне больше нравится».
«Так и быть, разрешаю, чтобы твои любовницы так тебя называли».
«Так тебя забрать?»
«Ни в коем случае. Я доберусь сама».
«Мы плохо поговорили утром».
Это я оставляю без ответа. Разговаривать об утреннем разговоре я не желаю.
Это же не сообщение, что он сожалеет, что опустил меня до шлюхи. Это просто констатация факта. Да, поговорили плохо. И никак иначе и быть не могло, он же не хочет меня слышать вообще.
Я готовлюсь к этой вечеринке так, будто она — мое сражение.
И все — платье самого выигрышного для меня винного цвета и маникюр тон в тон к нему, укладка крупными локонами, запах духов, даже белье, которое совершенно точно никто кроме меня сегодня не увидит — все это мое оружие.