Чтение онлайн

— О том, как хорошо, что все записи были уничтожены. Что пришло время двигаться дальше. — Джемма вылезла наружу, затем помедлила, положив руку на крышу, и заглянула обратно. — Может, вам стоит внять их совету.

Сэм смотрела, как Джемма идет по замерзшей тропинке в «Грэйсвелл». Затем вытащила свой блокнот и под именами Отца Бенджамина и Джорджа Кэннона написала: «Матушка Карлин».

Суббота, 12 августа 2006

Матушка Карлин села на край кровати, воспаленные, почти негнущиеся руки сложились поверх Библии в молитвенном жесте. Несмотря на проведенный в праздности день, она чувствовала сильную физическую усталость. Для нее подобное уже стало привычным. «В старости мало приятного», — мелькнула мысль. Она перекрестилась и положила четки и Библию на прикроватный столик. Впереди лишь бесконечные болезни и недомогания, да еще душевные расстройства из-за утраты сверстников. Она уже и не помнила, когда просыпалась в последний раз, не чувствуя дискомфорта, с оптимизмом встречая грядущий день.

Матушка потянулась за ходунками и осторожно передвинула хрупкое тело, поворачиваясь к ним лицом. Ее все еще трясло после вчерашней поездки в больницу. Бестактный молодой консультант после множества ощупываний и уколов пришел к выводу, что ее сердце сдавало. И как только пройдет очередной бронхит, ей понадобится кардиостимулятор. Но приступы кашля все еще были очень сильными. Порой она даже думала, что ребра могут вылететь из груди. Так что все это будет очень нескоро. К тому же, с того самого момента, как ее прошлым вечером подняли с инвалидного кресла и уложили в кровать, она чувствовала такую усталость, что не знала, сможет ли найти в себе силы просто еще раз проснуться.

Снаружи было жарко и душно, но легкий ветерок приносил какое-то облегчение. Библия лежала открытой на прикроватном столике, ее выцветшие страницы колыхались, словно крылья пойманной бабочки. Наконец они замерли на первой странице, где все еще виднелся штамп обители Святой Маргарет. Матушка Карлин, глядя на него, словно чувствовала, как ее тянет назад во времени.

Ее кабинет в обители, запах лака, исходящий от половиц из красного дерева, шум дождя, барабанящего в крошечное окошко. Она в очередной раз говорила с только что прибывшими девушками. Они вытянулись в линию перед ней, все в коричневых форменных робах, все с выступающими вперед животами.

— Месса в шесть утра, — объявила она. — Следом завтрак, потом работа в прачечной до восьми. Разговоры не допускаются; ленивыми языками управляет дьявол.

Девушки всегда стояли, опустив головы, а она прохаживалась перед ними, перебирая в пальцах четки.

— Вы все совершили тяжкий грех. Но и грешники могут вновь обрести путь назад к Господу нашему Иисусу Христу через силу молитв и тяжкий труд.

Она взглянула на часы на прикроватном столике и вздохнула. Ночная сиделка была довольно трудолюбива по современным стандартам, но имела склонность отвлекаться. Какое-то время назад Матушка Карлин попросила принести ей горячего молока. Она почти не ужинала, и теперь желудок болезненно урчал. Уже дважды монахиня безуспешно нажимала на кнопку вызова, но ответа все еще не было.

Раздраженно опершись на ходунки, она направилась к тапочкам, стоявшим у другого края кровати. Проживание в «Грэйсвелле» было комфортным. Но повседневным мелочам не уделялось должного внимания. Все было иначе, когда она стояла у руля обители Святой Маргарет. Немыслимо, чтобы ее, равно как и Отца Бенджамина, проигнорировали, особенно в такой поздний час. То, что требовалось регулярно, доставлялось к дверям их комнат с завидной пунктуальностью. Если же что-то выбивалось из обычного порядка, звонок колокольчика вызывал ночную дежурную Сестру. И через несколько минут они получали необходимое.

Сегодняшняя молодежь была неорганизованной и безответственной. И за подобное поведение не наказывали. Она же пришла из другого мира, где наказание — или просто угроза его — было частью повседневной жизни. Дома за непослушание полагались побои, и каждый вечер приходилось замаливать свои грехи перед Господом и просить прощения. Даже если родители не знали о плохом поведении, Бог видел все и всегда. Даже волосы на голове все были сочтены. Она злилась при одной только мысли, что Церковь, прежде почитаемая превыше всего, теперь являлась всего лишь живописным местом для проведения рождественских служб, крестин и свадеб. Она читала газетные статьи о домах матери и ребенка, слышала, как шептались сиделки, когда появлялись посетители, пытаясь отыскать своих родных. Она знала, что люди о ней думали, и не обращала на них внимания.

Господь избрал ее для очищения заблудших душ, чтобы те могли, представ перед Всемилосердным Отцом у врат рая, быть допущенными внутрь. Ей поручили дело, и когда она встретится с Создателем в час своей смерти, она знала, что Он будет милосерден к ее душе.

— Эми? — позвала она, открывая дверь спальни и выходя в коридор. От усилий вновь разыгрался кашель, и она стояла пару минут, тяжело дыша и чувствуя, что ноги могут подогнуться. Но голод гнал ее вперед. Взглянув в дальний конец коридора, она увидела, что на кухне горит свет. Тапочки цеплялись за ворс ковра под ногами, и ей с трудом удавалось приподнять их настолько, чтобы двигаться вперед.

— Вы что-то хотели, Матушка? — спросил мягкий женский голос, и Матушка Карлин, подняв взгляд, увидела в конце коридора силуэт женщины с пылесосом.

— Немного горячего молока. А Эми, как обычно, исчезла. — Свет был тусклым, и она не смогла различить лицо женщины.

— Конечно. Возвращайтесь в свою комнату. Я подогрею молоко и принесу. — Женщина присела на корточки, сматывая шнур пылесоса.

— Спасибо. Вы знаете, где моя комната?

— Да, Матушка, знаю.

Она была в ванной, когда пять минут спустя открылась дверь, и на столик возле кровати поставили поднос с горячим молоком и домашней лепешкой. Она прокричала женщине «Спасибо!», но не получила ответа. Неожиданно приятно после глупого щебета и пустых обещаний, к которым она уже начала привыкать. Матушка Карлин закинула ноющие ноги на кровать, потом выпила молоко и с жадностью съела половину лепешки, оставив остальное на потом. Приятно, что хоть что-то изредка вызывало аппетит. Желудок часто урчал и стонал, но желания поесть практически не было.

Вскоре ее веки потяжелели, в глаза будто песка насыпали, а голова все чаще склонялась на грудь. Она выключила ночник и провалилась в дремоту. Ее пробудило тиканье часов, словно муха, жужжащая возле самого уха. Звук все нарастал и вскоре стал почти невыносимым. Отдельные «тик-так» словно тянулись, удлинялись, пока не слились в протяжный низкий гул. Матушка Карлин попыталась отвернуться, но тело стало тяжелым, а руки словно налились свинцом. Она не могла даже поднять их, чтобы почесать зудящий кончик носа.