Чтение онлайн

— В этой шотландской линии Тюдоров есть один сын — Генри Дарили. Но его родство лишь отдаленное, и он еще католик в придачу. И лишь его матери, властолюбивой графине, могло прийти в голову, что он может стать королем.

Дарили. Да, я помню, когда его мужеподобная мамаша представляла своего сына ко двору. Длинный и тощий, как жердь, светловолосый юноша, Тюдор, по крайней мере, по росту и масти. У меня вдруг возникло новое опасение.

— Он претендует на престол? Денни улыбнулся.

— Не более, чем другой «принц», чьи права тешат воображение его сторонников. Вы, наверное, слыхали об Эдварде Кортни, последнем из Плантагенетов?

Кортни? Я слыхала о нем от Кэт, и теперь это имя всплыло в памяти.

— Единственный оставшийся в живых потомок дома Йорков? Он кивнул.

— Его мать была дочерью великого Эдуарда Четвертого. Он — единственный сын. Но что ни говори, в его жилах течет кровь Плантагенетов. И ваш отец, со свойственной ему мудростью, рассудил, что лучше держать их от греха подальше: они провели десять лет в Тауэре как государственные преступники.

Я содрогнулась. Вся их вина — королевская кровь, и дорого же они за нее заплатили. Денни снова взглянул на портрет моего отца.

— Нет, миледи, пока Господь не дарует нам принца, продолжение рода Тюдоров возможно только через принцесс. И ваш долг — не дать ему оборваться. Проявив дальновидность в выборе мужа. — Теперь глаза Денни, его слова призывали меня:

— Опасайтесь всех ухажеров, миледи, я бы даже сказал, опасайтесь всех мужчин. Берегите себя как продолжательницу рода — не поддавайтесь ни на какие посулы! Ибо они могут погубить вас, а вместе с вами всю страну. Они вдобавок могут стоить вам жизни. Ибо ухаживать за вами, не получив предварительно разрешения короля и совета, — государственная измена. И вы, если примете эти ухаживания, тоже будете считаться преступницей.

Думал ли мой лорд об этом? Наверняка! А если нет, то как же беспечно он рисковал моей жизнью и своею тоже!

Больше слушать я не могла. Я попросила доброго сэра Энтони извинить меня и удалилась в свои покои. Когда я укрылась в своей опочивальне, хоть каким-то утешением послужила мне мысль, что до последнего упоминания об его ухаживаниях я почти полчаса не вспоминала о своем вероломном лорде.

Передышка была недолгой. Все лето я страдала и томилась, несмотря на все старания Кэт. Доктора приходили и уходили, но никто из них не решался дать название моей болезни. Потому что от этого недуга — любовной горячки — может вылечить только один доктор — время, и это лекарство действует с убийственной медлительностью, и вкус его горек…

Я знала, что должна сама попробовать встать с этого ложа пыток, вырваться из замкнутого круга «почему». Почему, Господи? Почему он, почему я? В одно прекрасное утро я съела на завтрак кусок хлеба, запила его стаканом теплого молока, а потом взяла себя в руки и послала за своим новым наставником.

— Роджер Эскам к вашим услугам, мадам, — громогласным йоркширским басом возвестил он, входя в комнату. Как и Гриндал, он очень мало заботился о своей внешности: его лохматая шевелюра была пострижена, как у пастуха, на длинной мантии местами виднелась черно-зеленая патина древности. Но в отличие от этих бездумных придворных, разодетых, как павлины, он явно не думал о внешней стороне вещей. В его честном лице, с горящими пытливыми глазами и носом картошкой, как у Сократа, не было и намека на лоск или украшательство: он был тем, чем был, и не скрывал этого.

Я протянула ему руку.

— Мастер Эскам, как ни грустно мне это признать, но я легкомысленно пренебрегала учебой. Теперь вы будете моим наставником, и прошу вас наказывать меня по всей строгости, если я буду лениться.

Он с такой силой потряс головой, что его черные кудри разметались еще сильнее:

— Нет, мадам, ни за что! Я не из тех суровых педантов, что не знают другого способа обучения, кроме розги. Истинные знания приходят не с муками, а с любовью. — Его черные глаза сияли на широком, типично английском лице. — Я покажу вам книги тех авторов, что нравились вам раньше, — Цицерона, Саллюстия, Эзопа, и еще многих других, где говорится о любви. Взгляните сюда, миледи!

Из глубин пыльного черного рукава он выудил потрепанную книгу.

— «Quod petis, hie est», — с чувством прочел он своим густым басом. — «То, что вы ищете, — здесь», — говорит поэт Гораций. Возьмите, мадам, прочтите!

Удивленная, я взяла книгу и поднесла ее к глазам.

— Здесь? — я перевернула страницу. Погрузившись с головой в благодатную стихию густой, величавой латыни, я снова почувствовала под ногами твердую почву. И даже уловила запахи весны. — Да, наставник. Вы были правы.

Мало-помалу, со сменой времен года, ко мне возвращались силы и желание жить. Я послала за мастером Парри, моим старым казначеем.

— Сэр, когда вы в следующий раз поедете в Лондон по делам моих владений, скажите королю, что я прошу разрешения приехать к нему или, по крайней мере, возвратиться домой, в Хэтфилд.

Добрый старик от сознания значения своей миссии надулся как индюк. Уезжая, он с важным видом коснулся тяжелой золотой цепи — знака отличия его должности — и произнес:

— Мадам, считайте, что дело сделано!

Я вернулась к книгам, и в них душа моя нашла себе покой. Однако покой — птица сторожкая, к тому же перелетная. Она нигде не гостит подолгу.

Осень в тот год выдалась ясная и теплая. Урожай убрали рано, звонили церковные колокола, огромная луна, рыжая, как лестерский сыр, с улыбкой глядела вниз на пустые поля, а амбары и риги полнились дарами, ниспосланными Господом. Все лето я постепенно, пядь за пядью, изгоняла его из своей памяти, как раненный в любовном сражении снова учится ходить. Но, как я вскоре убедилась, силы мои были невелики.

Я читала в своих апартаментах, когда слуга, безобразный косолапый мужлан, явился ко мне без стука. Вдали от столицы трудно раздобыть хороших слуг — у сэра Энтони Денни было множество калек и уродов, которым не место на королевской службе. Меня раздражало присутствие этих людей рядом со мной. Еще больше я рассердилась, когда он ткнул в меня пальцем и пробормотал:

— Мой хозяин — в галерее…

Раньше Денни никогда не посылал за мной так — он всегда приходил сам. Я нашла его в его излюбленном месте, рядом с портретом моего отца: он внимательно изучал почту, при этом лицо его было абсолютно непроницаемо. Когда он заговорил, голос его звучал холодно: