Девочки
Шрифт:
Коринна плакала не переставая.
— До чего же грустно, — без конца повторяла она.
Я иду в направлении маминой конторы. Меня снова гложет сомнение. Правильно ли я поступаю, собираясь рассказать ей об этом? Не оставляет мерзкое чувство, что меня положили на лопатки. Я проиграла свою партию — станет ли это и маминым проигрышем? Играли мы в одной команде или нет?
— Ну что, вы довольны?
Один из двух телохранителей не знал, что моя старшая сестра плачет, когда она не очень довольна. Если она говорит: «Как грустно», значит, ей не хочется пуститься в пляс.
— А «Он» симпатичный, — добавил он.
Это была попытка вернуть краски нашим бледным лицам.
Коринна была зла на меня ужасно. Я отказала этому человеку в просьбе писать ему. Я отказала этому человеку в праве внедриться в нашу жизнь. А «Он»-то ждал от нас своего воскресения.
— «Он» ведь славный с виду, правда?
Второй телохранитель был не так уверен в успехе нашей встречи.
— «Он» хотел, чтобы мы писали ему время от времени. Знаете, что ответила Сибилла? «На меня можете не рассчитывать, я вам никогда не напишу!»
Оба парня были шокированы. «Да почему же, черт возьми, ты так ответила?» — из двух открытых ртов не вырвались эти слова, но я почти услышала их.
— Как чувствовала, так и ответила.
Мой ответ был им прекрасно известен, и вся ситуация тоже.
У меня не было желания обучать их покеру.
Я хотела избавиться от проблемы, которую сама же и усложнила. Надо было мне довольствоваться фотографией. Я доставала ее время от времени из кармана. Потом убирала, и она спокойненько себе лежала. Она была такой, как я хотела. Меня это устраивало… А «Он»… Им было сложнее управлять.
— Что тебе мешает встретиться с ним еще…
Я готова была избавиться от этой обузы. «Он» ваш, забирайте, а я оставлю себе фотографию. Невозможно. Если одна из нас отвергла этого человека, две другие к ней присоединятся.
— Давай возьми с собой детей, с которыми он не изъявил желания познакомиться!
Я засмеялась. Не знаю почему, но засмеялась.
— Привет, дедуля, пойдем на карусели? Ха-ха-ха!
Старшая сестра была раздавлена моими насмешками. Я топтала цветы нежных чувств, которые могли бы распуститься в кафе.
— Неужели трудно протянуть руку?
Моя старшая сестра тупела на глазах.
— Да могу я, могу протянуть ему руку! С четырьмя пальцами! Мы как четыре пальца одной руки! Ха-ха-ха!
— Знаешь, всегда лучше простить.
Да она в святые метит, ей-богу!
Простить — что? Простить — кому? Кто кого любил? Кто кого любит? Кого надо любить теперь?
С кем «Он» хотел помириться? С нами?
Ему захотелось на старости лет кормить голубей в сквере с внучатами? Вдруг потянуло на домашние пироги с йогуртом, которые мы станем печь ему по воскресеньям? Ему было бы в радость ждать у ограды, пока малыши будут кружиться на карусели? Он был бы наверняка счастлив, после его-то одинокой жизни, тащить за руку карапузов, ревущих от обиды, что не удалось поймать за хвост Микки-Мауса!
Все эти вещи, из которых состоит жизнь, ему чужды. Этот человек не живет. «Он» выживает.
Чего «Он» хотел за этой дверью, которую раз пятьдесят едва не вышиб? Я поняла это вдруг.
«Он» не говорил о маме. «Он» не смог. Даже не упомянул ее ни разу. У него язык не поворачивался! Каждую секунду я боялась, что «Он» выплеснет свою ненависть. «Он» не способен произнести ее имя! «Он» забыл о ее существовании — так ему лучше. «Он» не позволял себе думать о ней даже тридцать два года спустя.
И о нашем существовании «Он» предпочел забыть, чтобы не помнить о нашей маме.
— Вся эта ярость — это может быть только любовь! — вырвалось у меня в «Брасери-дез-Эколь».
Внезапно до меня дошло: и эта грусть тоже была от любви!
Они блефовали в своей партии в покер! Наши родители были влюблены! Нам такое никогда и в голову не приходило! Мы воображали себе все что угодно, только не это!
Я хохотала, как безумная.
— Твои антенны улавливали все, но на эту информацию срабатывала глушилка! — издевалась я над сестрой.
Да уж, вот тебе и Ушки-на-макушке!
— И ты сообщала нам сводку новостей! Ты видела, а глаза его не заметила! Ха-ха-ха!
До чего же смешно быть такой слепой.
Обе мои сестры смотрели на меня, как на преступницу.
— Думай так, если тебе нравится. Это не твое дело, а только мамино.
Коринна не желала взглянуть правде в глаза.
Вот именно. Это больше не мое дело. Я думала, что мое. Оказалось — нет. Вот так. Этот человек бился не за нас. «Он» бился за нашу маму. Между прочим, когда возник Пьер, «Он» больше ни разу не стучался в дверь.
— А-а-а-ах! Какие самонадеянные крошки! Какие дуры… возомнили себя глазом циклопа!
Моя старшая сестра готова была вцепиться мне в физиономию.
— Этот человек приходил и стучался в дверь, потому что за дверью была женщина его жизни.
Этот человек был влюблен в нашу маму. Он любит ее и сейчас.
Трагедия, в которой главные роли играем не мы. Трагедия для него. Трагедия для нас. И для нее, разлюбившей его.
— Они блефовали, не зная правил покера!
Я, кажется, усвоила уроки Стефана.
— Ты сошла с ума?
Коринна была потрясена, увидев, до какого состояния я себя довела.
Это казалось так глупо. Так просто. Так банально! Наша жизнь рухнула из-за любовной истории с плохим концом.
Не было никакого злого волка. Никакого общественно опасного элемента. И нечего было делать из мухи слона.
— «Он» — просто брошенный мужик, и все!
Коринна встала. Мы уже большие, а то бы она обозвала меня дурой.
— Мне пора.
Ее дружок тоже поднялся. Они ушли.