Девочка Лида
Шрифт:
Нянька кинулась за ней, не зная, благословлять ли ей Бога или приходить в отчаяние. Страх за жизнь своей ненаглядной взял верх, и она крикнула:
– Барышня, голубушка, что вы делаете? Да ведь прилипчиво! Сохрани Бог, заболеете!
– Ну полно, няня! Что мне в жизни?
– ответила нетерпеливо Евлалия, и в эту минуту, сама того не зная, она сказала неправду: в нее уже проникло то, ради чего стоит жить и что дает желание жить, - любовь и жалость к другому человеческому существу.
Она вошла в неприютную, холодную, несмотря на жаркий день, комнату - на большой постели лежала Лита, горевшая в жару, разметавшая и сбросившая с себя одеяло. Она что-то бормотала в бреду и смотрела блестящими глазами на цветочки на обоях. Очевидно, она считала их:
– Красненький, синенький... пять, шесть, восемь, тринадцать... сбилась, опять сбилась... восемь, девять, десять...
Но, увидев тетку, она вдруг улыбнулась - не удивилась и не испугалась нисколько, как будто приход ее в эту комнату был самым простым и естественным явлением. Протянув к тетке худые, горячие руки, громко и ясно сказала:
– Милая, милая тетя Евлалия!..
Потом слабо сжала ее руки и затихла, улыбаясь и глядя на нее.
Та села рядом с ней и тоже пристально долго смотрела на больную. Ее заливала волна горячего сострадания к девочке, сердце ее билось.
"Как у нее здесь неприветливо!" - подумала она. И новые мысли забродили в голове: что-то словно упрекало Евлалию за то, что рядом с ней, среди тупых, не любящих никого женщин, томилось вот это юное создание, - томилось, как она, почти в такой же темнице, но не в добровольной, а тягостной для нуждающейся в ласке и свете детской души...
Образ милой сестры вставал перед нею, и в чертах смуглого личика она узнавала Мелитину, узнавала и себя - обе они вышли в мать.
Мелитины уже не было в живых, когда случилось несчастье, подкосившее жизнь Евлалии. Но будь Мелитина жива, она не оставила бы сестру, Евлалия понимала это. Неужели же теперь она даст погибнуть ее ребенку? Ответ был ясен: ни за что.
"Я должна быть теперь при ней... Потом я всегда могу вернуться к прежней жизни", - успокаивала себя Евлалия.
– Здесь сыро и нехорошо...
– сказала она стоявшей у порога няньке.
– Отнесем ее ко мне. Или, может быть, ты боишься?!. Так ступай, я и одна справлюсь.
– Ну что вы, матушка, коли вам жизни своей не жалко, так неужто ж мне, старой, себя беречь?
– покорно ответила нянька.
– Поди же, приготовь у меня постель. Вынь чистое все...
Евлалия распоряжалась, как будто она никогда ничего иного не делала. Она послала няньку, а сама, оставив забывшуюся полусном девочку, вышла во двор и направилась в кухню.
Прислуга перепугалась, как при виде покойника, явившегося из гроба, и повскакала с мест. Евлалия спокойно и властно спросила:
– Кто ездил за доктором?
– Я-с...
– вытянулся Слюзин, с которого от страха мгновенно даже хмель слетел.
– Куда?
– Тут недалеко... военный доктор...
– Ступайте и попросите его немедленно опять.
Ей надо было знать, что делать с ребенком.
Агния уехала, не оставив никаких распоряжений никому, кроме Лушки, а та с перепугу убежала из дома к куме, заявив, что не вернется, "хоть бы ее волоком волокли".
Доктор приехал через час и немало удивился, найдя больную в другой обстановке, а рядом с ней - вместо трех исчезнувших бесследно старух - красивую, очень бледную девушку в черном платье, которая отрекомендовалась ему теткой больной.
– Я... не знала, что племянница заболела. Меня... не было...
– смущаясь, объяснила она ему.
– Но теперь я останусь при ней... скажите мне все, что надо делать.
– Но... вы знаете, что болезнь очень заразительна?
– осведомился доктор,
– Я не боюсь!
– спокойно ответила Евлалия.
– Вот и отлично! Кто не боится, того зараза не тронет!
– улыбнулся доктор, и улыбнулся он такой доброй улыбкой, что Евлалия, сама не заметив как, ответила ему тенью улыбки и подумала: "Какие у него славные глаза".
Доктор назначил лечение и прибавил:
– Сиделку-то я вам все-таки пришлю... Надо будет и ванны делать и вообще... всякую черную работу. Вы-то сами не очень здоровы. А?..
– с сомнением посмотрел он на Евлалию.
– О, я совсем здорова!
– смущаясь, ответила она.
– Ну вот... значит, первым делом - компресс, ну и все, как я сказал.
– Я все помню... Так до завтра?
– Непременно-с.
Доктор уехал, а у Евлалии сразу оказались полны руки дел. Надо было посылать в аптеку, распорядиться ванной, устроить компресс, дезинфекцию. Нужно было денег: того, что нашлось у няни, не хватало.
Послали Слюзина в монастырь к Агнии с письмом, которое произвело впечатление разорвавшейся бомбы на Агнию Дмитриевну. Она, кажется, была более испугана и удивлена, чем обрадована, но махнула рукой и послала сестре денег и поклон.
– Бабушка! Слышите? Евлалия-то вышла!
– Ну, вышла и вышла... довольно уж... посидела и будет. Говорила я ей... не стоит запираться... вон погода-то какая... а она не слушала. А вышло-то по-моему.
– Да ведь заразится, боюсь!..
– Помолимся, помолимся, авось Бог и помилует, - ответила старуха.
– Закажи молебен Пантелеймону Целителю.
– Денег просит... Я послала: мне что ж, мне ее не надо, у меня все ее цело...
– взволнованно продолжала Агния.
– Не бесприданница ведь... Да и не свои будет тратить... Из Мелитининых пойдет!..
– сообразила она.
– Только бы не заразилась... Экая шальная, прости, Господи! Ведь сказал доктор, сиделку пришлет... Все не по-людски...
– Отслужи, отслужи Пантелеймону, - бормотала старуха.
X
Тем временем в рябининском доме пошло новое, не похожее на прежнее существование. Молодая жизнь боролась с опасной болезнью - боролась мучительно, задыхаясь, с бредом, горячкой и судорогами; упорно и страстно отстаивала ее Евлалия, набросившаяся на деятельность, как умиравший от голода на еду. Толстая, здоровая сиделка и Антипьевна помогали ей, и понемногу болезнь поддавалась лечению.