Чтение онлайн

Вдруг Марья увидела: по околице что есть духу пробежала девчонка, кому-то старательно помахала руками и исчезла в пряслах за сараями. За ней гуськом бежали ребятишки, а в улице отчетливо слышался бабий крик.

Марья вышла из сеней и уставилась глазами вдоль улицы.

Раскосмаченная баба, развевая сарафаном, тоже побежала вприпрыжку по верхнему порядку.

Марья, подоткнувши сарафан, встревоженно поспешила за околицу. По общественному выгону сновали взад и вперед люди. Бабы с концов полос, выпрямившись и закрыв ладонями глаза от солнца, глядели недоумевающе; одна взобралась на прясло — держась рукой за кол, спрашивала.

— Санютка... али беда какая?..

Санька Лютов ехал на лошади из стада. Он остановился на гати у пруда, и голос его прозвенел на всю околицу:

— Скорее бегите!.. Человек утонул!..

— Где, кое место, кто утонул? — галдели люди разом.

— У моста лежит, — отвечал Санька. Он повернул лошадь и поехал по запряслу [71] к реке, скрываясь в чащобе зеленеющей нивы.

За мостом, на зверевском берегу, пологом и топком, бестолково гурьбился народ; издали цветились сарафаны девок. Марья отличала знакомые фигуры баб. Через мост перебегали ребятишки, иные прямо в рубахах кувыркались вниз головой с перил в широкий омут. На зеленом бархате реки подпрыгивали серебряные черепки расколотого солнца. Поодаль на мели купались девки.

Марья торопилась: пробовала бежать и, запыхавшись, снова переходила на шаг. Ее обгоняли сельчане. Казалось, что она не дойдет, а свалится в траву где-нибудь вот здесь, посередине пути!..

Рябило в глазах. Ветлы зверевской околицы сливались с зеленью яровых полей. Пугливо торкалось сердце. Марья прикладывала к кофте руку и слышала его трепыхание.

«Что это я?» — подумала она, шагая по мосту, и вдруг увидела: от толпы откололась кучка девок и парней, а на кочке, у ручья, стоит Парунька и суматошно бьет руками пространство, указывав на село.

Марья сразу почувствовала дрожь в ногах. Мост будто заходил под ней, как живой.

Кто-то поддержал ее и повел к толпе. Это была Устя.

— Споткнулась я, — оправдываясь, сказала Марья не своим голосом.

— Ничего. Иди, матушка, в сторонку, — говорила баба, цепко держа ее под руку. — Главное, сердцем крепись... Всяко бывает...

Марья рванулась, отцепилась от бабьих рук, неистово разрывая локтями тесное кольцо собравшихся, протискалась в середину.

В осоке, у ручья, лежал в лохмотьях ярко-зеленой тины искалеченный труп Федора.

Она вскрикнула, упала и забилась. Бабы захлопотали около нее:

— Клади на траву. Водой ее обрызгивайте скорее...

— Допускать ее не следовало бы...

— Сердце болезной чуяло, бежала к реке, как чумовая...

— Вот оно где сказалось... Шило в мешке не утаишь...

Федор лежал на траве; на груди и под глазами ссадины, лицо все в царапинах. Висок был ободран: под прядями волос чернела рана.

Мужики, дружно сгрудясь, ждали знатока по делам утопших и опившихся — Филю-Жулика.

Фили-Жулика не было. За ним послали.

— Не иначе, стукнул кто-то по голове, — говорит мужик мужику в толпе. — Метки на виске от этого.

— Не иначе, — отвечает тот. — Канитель здоровая, чай, будет. Партейный.

— А может, сам утоп, об прутья да коряги размочалился.

— Сам, — с сомнением говорит молодой парень. — Тут милицию надо. Ясное дело.

— Санька, валяй к председателю. Несомненно, тут неспроста. Парунька правильно говорит.

— Больно горяч, — галдят разом мужики, — догадлив!

— Неспроста? Кто на такое дело решится?

Пришел Филя-Жулик с деревянной лопатой в руках.

Народ торопливо расступился перед ним.

— Уйди оттоль! — закричал он. — Разве можно, воздух загородили. Ногами к солнцу повернуть надо!

Марья поднялась и, не скрывая своей скорби, сосредоточенно смотрела в середину сборища.

— Отступите назад, говорю вам, — кипятился Филя.

Через плечи соседей смотрели люди в середину, но ничего разглядеть было невозможно. Только иногда подскакивал на высоту людских голов затылок Филиппа. Тогда скопом спрашивали:

— Ну что? Как? Очнулся ли?

— Как, отойдет? — спрашивали мужики.

— Нет, ответил Филя.

— Што так?

— Не говори под руку, — огрызнулся он. — Расступись, братцы, чтобы легче лопатой орудовать.

Воздух наполнился хлопаньем. Филипп с размаху бил утопленника лопатой по ступням ног — самое решительное средство, которое допускал он в практике.

От натуги у него на шее вздулись жилы; опуская лопату, он сильно крякал. После десятка ударов отбросил лопату в сторону, сказав:

— Шабаш! Воскресения, видно, не предвидится. Давай на завертку, Петряк!

Крутя цигарку, он заявил:

— Голова повреждена. Вот что.

После этих слов опять упала в обморок Марья. Волосами устилая помятую траву, она кричала невнятно и странно. Устя да Парунька с боков прижимали ее к земле; тело вздрагивало упруго и дробно.

— Бабы! Помогите нам. Что делать — ума не приложу, — надрывалась Парунька в тревоге. — Что же это такое?

От трупа толпа переместилась сюда. Говорили:

— Вот когда наружу любовь ихняя вышла!

— Недаром свекровь-то калякала, полоумная ровно какая, грит, небасенная, с первых же днев по углам глазами шарит... Порченая оказалась.

— Известное дело, раз девке жизнь испортили, на то она и порченая...

Шепотом докладывала баба:

— Иду я, бабыньки, утром, а она растрепанная сидит у Паруньки в дверях. «По какой причине? — думаю. — Свекровь полоть, пошла, а она сидит». Не в уме, видно, в нашу улицу забежала... Глаза зеленые, ровно белены объелась. Я ее спрашиваю, а она молчок. А оно вон что — окаянный в ней.