Чтение онлайн

Парунька уехала.

Во всю стену плакат: «Наступление на капиталистические элементы по всему фронту».

На другой стене плакат: «Примиренчество с правым уклоном — убежище оппортунизма».

На третьей стене плакат: «Ликвидация кулачества как класса на базе сплошной коллективизации».

Собрание было самым многолюдным и самым бурным. Вот такие точно собрания бывали только в период комбедов, когда переделяли землю или изымали хлебные излишки. Тогда со взрослыми приходили и дети и старики на сходку, стены содрогались от криков.

И на этот раз привалило все село. Теплый весенний вечер, окна и двери открыты настежь. Пахло черемухой. Все забито людьми и около здания, и в коридорах. Впереди, подле президиума, одни женщины. Мужики все позади.

Санька делал мудреный доклад о неизбежности коллективизации и о принципах кооперирования. Ему не мешали, но и не слушали. Считалось, что когда докладчик закончит речь, тогда и начнется деловая часть.

Когда Санька кончил, никто выступать не хотел. Девки откровенно зевали.

— Прошу записываться в прения, — повторил председатель собрания.

Стало еще тише. Люди переглядывались и молчали.

— Что молчите? — спросил председатель.

— Говорить боятся, — заметила баба из заднего ряда. — Возьмут под карандаш.

И все поглядели на Старухина.

— Говорите, что хотите, — сказала Марья. — Ведь я как женделегатка объясняла наши женские права.

— Трудящимся обеспечена полная свобода слова, — сказал Старухин. — Поверьте старому коммунисту.

Вышла к столу Малафеиха:

— Хорошо было в старину: дешево, сытно, благообразно. О ворах да о бандитах не слыхивали, даже замков в деревне никто не заводил. Ситцы да калоши только попадьи носили да учительши. Водили девки хороводы, и как стукнуло пятнадцать лет — замуж. А там — дети, заботы, не до греха. А нынче их табуны, куда деваться? Вот и любовь выдумали. А что она такое? Блуд. О газетах, о книгах — ни слуху ни духу не было. А ныне — все читаки-писаки. Во все вникли. Что на небе, и на земле, и на дне морском. В каждом доме — профессырь, называется комсомолец. От горшка два вершка, а уже кричит: долой царя и бога! Сын на отца, отец на сына. Вседержителя нет. Начальники наши — все сплошь голодранцы. Кто богаче — тот под подозрением, кто беднее — тому вера. Остуда! Глаза бы на все на это не глядели. Один выход, все ниспровергнуть и вернуться к прежней жизни и старой вере.

Взрыв хохота со стороны молодежи остановил ее. Она плюнула в их сторону и вернулась на место.

Тогда вышел Филипп самогонщик.

— Нас, середняков, хотят в одну кучу свалить, вроде навозу. Дескать, перепреете — хорошее удобрение для социализма. Одним словом — общее житье: на двор до ветру ходи вместе, в баню ходи ватагой и за стол всем селом садись, да и из одной чашки хлебай. И кто, поглядите, этому учит нас? Обязательно приезжий, городной. Вон Парасковья, в шляпке, морду наела или вон как товарищ, — рабочий, слесарь Сормовского завода. Хлеб растить — не гайки завинчивать под теплой крышей. Вы ни разу калача не вырастили, а нас производству учите. Вы, дескать, мужики пентюхи полоротые, вы не теоретики и мы вас всему должны обучать, а вы нас должны слушать. И в книгах ваших, слышь, только про то и пишут, как мужика обхитрить, словно он ребенок или дурачок. Писатели эти не иначе как большие деньги за это получают. Слышно, как только писатель напишет, что мы мужики к социализму больно уж радеем, то ему сразу прибавка. Так и вы, товарищ слесарь. Только все учить нас приезжаете. Видно, за это жирно платят. Я так размышляю: пускай прежде всего «писатели» да портфельщики поживут совместно, а мы поглядим, что из этого получится. А мы, середняки, на вас поглядим да подумаем. Ну, беднякам, конечно, деваться некуда. Чем голодным в избе сидеть, лучше уж коммуна.

Комсомольцы и артельщики зашумели, заволновались:

— Тебе что — самогон наварил, бедняка напоил и хлебай щи с мясом!

Вот тогда первый раз в жизни выступил Василий Бадьин.

— Нет, Филипп, — сказал он, — если уж о середняках говорить, то середнякам как раз твои речи не по нутру. Мы самогонкой не торгуем, мы трудимся. На нашей шее сколько и кого только не сидело. Бары, чиновники, сын сказывал, дом Романовых триста лет, граф Орлов и всякие мироеды. Мы видали кабалу! И середняк идет в колхоз, как он издавна к общей жизни привыкший. Он артелями бурлачил, в артелях плотничал, в артелях лес рубил. Он в одиночку жить не любит. Столыпинские отруба больно много сулили, а он из общества на отруб не пошел. Вот и теперь: на миру ему и смерть красна и ежели он в колхоз не пойдет, ему одиноко жить придется. Конечно, ежели кто к шинкарству привык — ему все равно.

Все стали искать глазами Филиппа, а тот уж спрятался за баб.

— По какой причине мы испокон века кормимся с вами одной картошкой? — продолжал Василий. Тут вот, граждане, она и есть всему делу заковыка. Болезни растений съедают у нас третью часть всего урожая. Коль прикинуть, так это съедобный запас для всей страны. А, кроме прочего, и то принять надо во внимание, как сорняки мешают нашим полям — выходит, сортировать зерно надо непременным порядком. Минеральное удобрение вон принято за границей. За границей, там они не дураки! А у нас с вами всего этого, братцы, нету, бросовые мы хозяйственники. Нет, граждане, надо к культуре подходить. Чересполосица да узкополосица, да дальноземелье, да частые переделы земли, да отсутствие удобрений — от этого избавляться надо. Поедешь, бывало, на полосу с бороной, и лошадь не развернется.

Рассудительные середняки, молчавшие дотоле, вступили с ним в разговор. Слышалось:

— Из лукошка горстью сеяли! Что уж и говорить — отсталость нас заела.

— Прополки не было, зяблевой вспашки тоже.

— Семена не протравливали.

— Кроме навоза, и то в недостатке, других удобрений и не знали.

— В голодные-то годы при недороде, засухе али градобое ели осиновую кору, лебеду, мох, мякину.

Председатель не мешал разговорам почтенных людей. Припоминали:

— Бывало, у всей улицы к весне повети раскрыты. Солому с поветей скоту скармливали, и тот к весне висел на веревках. Вот как жили, бывало, мы — трудящиеся. Василий знает, весь век руки в мозолях. Конечно, кто на церковном поле работал или при церкви кормился, как та (все стали искать глазами Малафеиху)... ну дело другое... просвирка кормила.

Василий обождал, когда люди выговорятся, и тогда продолжил речь:

— Подумайте еще — сколько отнимают у нас урожая межи. Срежь к лешей матери межи — прибыток будет, как у нас в колхозе. А поодиночке, вертись не вертись, с сорняками бороться вам невмоготу. Сорняк, он, как лишай, с полосы на полосу ползет, всем народом с ним воевать сподручнее. К тому же, и то надо сказать, средь меж машине нет приволья, а у нас на артельных землях она гуляет привольно.

— Отчего это, милый, раньше с межами сыты были? — прервали его бабы.

— Коленкору нету! — заполошились бабы.

— Керосину недостача!

— Чайку попить и то не с чем!

— Да ведь в одном крестьянском хозяйстве сколько недостач. А вы попробуйте-ка на всю Расею, да еще после такого хозяина, как Николай.

— Что и говорить, поправляться долго надо.

Потом кто-то точно ненароком заметил:

— Помолы и те невмоготу стали.

— Очень невмоготу, — поддержал Санька. — Выговорить невозможно, как дороги помолы стали, — повторил он.

Народ при этих словах стал стихать, и Санька, изогнув направление речи, продолжал ее в тоне возразивших: