Детство Маврика
Шрифт:
Сколько раз придется ему в это лето благодарить за все первое! Лес за первые найденные им грибы, луга - за первые ягоды. Речку Омутиху - за первую пойманную в ней рыбку. Топор и нож - за первое удилище. Лук - за первую попавшую в цель стрелу...
В детстве почти все происходит впервые, но многое из этого первого бывает и последним, единственным, неповторимым. Дважды нельзя поймать первую рыбку, и тем более невозможно повторить ни один из дней своего детства. Но разве может это понять мальчик в восемь лет, да и надо ли ему понимать в это счастливое лето, что жизнь несправедливо быстротечна, что каждый день должен быть прожит хорошо и разумно.
Долго старалась Екатерина Матвеевна не пускать Маврика на улицу, опасаясь, что его переедет телега, что ему выбьют мальчишки глаз или его искусает бешеная собака. Мог Маврик подцепить и чесотку, на его руки могли пересесть и цыпки. Мало ли какими болезнями хворают мальчишки, бегающие по Ходовой улице. И все же пришлось уступить.
Федя и Коля дали честное слово, что они будут следить за Мавриком и не дадут его в обиду. Им можно было верить. Да и умный сосед Артемий Гаврилович Кулемин, повидавший виды, сказал про Маврика:
– В школе-то ему так и так придется учиться с этими ребятами. Так пусть он с ними сдружается до нее.
А Терентий Николаевич вставил свое:
– Дома и молоко киснет. Проквасишь ты, Катенька, парня, и вырастет он безногим, безруким Неумеем Незнаевичем.
Это тоже страшно. И Екатерина Матвеевна решилась.
Сначала было разрешено играть напротив окон. Потом было позволено ходить по соседним улицам, и однажды он выпросился сходить за краснобаевской коровой, отбившейся от стада.
И когда все обошлось благополучно, на защиту свободы внука поднялась сама бабушка:
– Лучше ест, крепче спит, здоровеет день ото дня, как такому человеку волю можно не давать...
Случилось невероятное. Маврик получил разрешение ходить купаться и бегать босиком. Однако же были строгие ограничения. Купаться только у берега Песчаной улицы, где мелко, и заходить в воду только по грудь и не выше ни вершка. В чем было дано клятвенное обещание Маврика, Санчика и поручителя Сени Краснобаева. Хотя и без того можно было надеяться на одного Маврика. У него "твердое дедушкино слово", а кроме этого, он всегда был "порядочным человеком".
Началась настоящая жизнь. Белых воротничков не было и в помине. Ноги скоро привыкли к колкой земле и "больким" камешкам. Теперь ни одно из приготовленных для Маврика прозвищ не могло пристать к нему. Разве он "неженка" или "полосатый чулок", когда он бос. Он и не "поганый гриб", а такой же, как все. Кое-кто из ребят еще пытается придумать ему кличку, но кличка не пристает. Кроме одной - "зашеинский внук". Так его называют взрослые. Он часто слышит за спиной, как одна старуха говорит другой: "Это идет зашеинский внук". Иногда его так называют в глаза. Здороваются с ним незнакомые люди и говорят:
– А ну-ка, покажись, каков ты, зашеинский внук...
Или:
– Зашеинский-то внук весь в деда. Бровь в бровь, глаз в глаз, и нос его.
В Перми никто не обращал на него внимания, когда он проходил по улицам. А здесь редкий не оглядывается на него, не останавливает его.
– Ну-кось, давай поздороваемся, - вдруг задерживают Маврика и начинают расспрашивать, что и как.
Говорят с ним на далеких улицах. Откуда о нем знают? Почему называют по имени - Катенькой и Любонькой - его тетку и его маму? Почему имя "Матвей Романович" произносится с уважением?
– Потому, - отвечает бабушка, - что дед твой не порознь с народом жизнь прожил, не как другие прочие мастера.
Маврик слыхал о дедушке немало, но мальчик многое не понимал. Дедушку он помнил седым, кудрявым. Он сажал Маврика на колени, ласкал его, угощал сладкими пирогами, приносил маковые конфеты. Помнит он, как дедушка без конца щепал лучину для растопки печи. Пучки лучины сохранились и теперь на чердаке дома. Помнит он похороны. Помнит, что на похороны пришло много народу. Гроб пришлось выносить на улицу, чтобы не устраивать давки и дать подойти к покойнику всем, кто хочет.
Подходил к гробу и сам управитель завода. Он возложил венок с лентами. Гроб несли только почтенные рабочие, да и те ссорились - кому нести. Маврика тоже несли на руках. Чтобы ему было все видно. Это хорошо помнит Маврик. Он помнит, как ему кто-то с черными усами сказал:
– Оглянись и запомни, как хоронят твоего деда Матвея Романовича.
О деде рассказывалось многое, но из всего запомнилось, как дед спас рабочих от порки у чугунного медведя.
Медведь и по сей день шагает по серому граниту на плотине. И по сей день он тщится выглядеть царственным чудищем. Мильвенцы знают, что медведь некогда был вырезан из мягкого дерева липы мастером веселой души, по имени Сереверьян, и поставлен в заводском саду для погляда.
Молва хранит облик веселого, дурашливого медведя. И нес этот проказливый зверь на своей спине дуплянку с медовыми сотами. И все любовались им. Но это не по нраву пришлось сердитому управителю тех лет, и он велел Сереверьяну устрашить морду зверя. И резчик выполнил строгий наказ.
Вскоре по липовому зверю был отлит чугунный зверь. На место дуплянки на его спину привинтили медную корону. Как-никак царь зверей Урала и Прикамья.
И стоит с тех пор на скале чугунный горбатый медведь. Никто из простых людей не любил этого зубастого зверя, напоминающего о черных днях старой Мильвы.
ТРЕТЬЯ ГЛАВА
"Уметь! Помогать! Добывать! Зарабатывать!" - эти четыре слова вполне бы могли стать самым кратким и самым исчерпывающим девизом мильвенской детворы, за исключением разве только тех мальчиков и девочек, которых насмешливо называли "благородными".
Маврик был "не поймешь кто". До "благородных" он не дотягивал, а "простым" тоже не назовешь. Но теперь его, разутого, почерневшего, с исцарапанными и пораненными руками, можно считать "своим", хотя у него не было никаких обязанностей и он с утра до вечера мог делать все, что ему захочется. Так не могли располагать собой остальные, кроме разве Санчика.