Чтение онлайн

– Не ведаю за собою, святейший патриарх, никакого государева слова и дела, - отвечал Игнатий.

– А знает ли тебя на Москве книгописец Григорий Талицкий?
– снова спросил патриарх.

Вопрос был так неожидан, что Игнатий точно от удара в лицо пошатнулся и побледнел. Он сразу понял весь ужас своего положения.

– "Антихрист, антихрист", - трепетало в его душе.

Патриарх повторил вопрос.

– Книгописца Григория Талицкого я видел, - дрожащим голосом отвечал Игнатий.

– А где?

– На Казанском подворье перед поездом моим с Москвы в Тамбов, в великий пост.

– А о чем была твоя беседа с ним, Гришкою?

– О божественном и о писании Григорием книг.

– А что тебе, архиерей, говорил Гришка о великом государе? Не износил ли он хулу на великого государя?

Игнатий еще больше побледнел.

– От Гришки Талицкого хулы на великого государя я не слыхал, - почти шепотом проговорил он.

– И ты, Игнатий, на сем утверждаешься?
– строго спросил Адриан.

– Утверждаюсь, - еще тише отвечал допрашиваемый.

Патриарх подошел к двери, ведшей в приемную палату, и, отворив ее, сказал приставу:

– Привести сюда Гришку Талицкого.

Талицкий был уже доставлен из Преображенского приказа.

Немного погодя послышалось глухое звяканье кандалов, и Талицкий с оковами на руках и ногах предстал пред патриархом.

– Знаем тебе сей инок-епискуп?
– спросил колодника Адриан, указывая на Игнатия.

– Тамбовский епискуп Игнатий мне ведом, - отвечал Талицкий.

– И ты, Григорий, утверждаешься на том, что показал на епискупа Игнатия в расспросе с пыток?
– был новый вопрос.

– Утверждаюсь.

– И поносные слова на великого государя при нем, епискупе, говорил ли?

– Говорил.

Положение архиерея было безвыходным. Запирательство могло еще более запутать и привести в застенок, на дыбу.

– Каюсь, - сказал он упавшим голосом, - те поносные слова он, Григорий, на словах при мне точно говорил, и те слова я слышал, и к тем его, Григорьевым, словам я говорил: видим-де мы и сами, что худо делается, да что ж мне делать? Я-де немощен, и поперечневатее тех тетратей велел ему написать, почему бы мне в том деле истину познать.

Он остановился. Казалось, в груди ему недоставало воздуху.

Патриарх молча перебирал четки. Талицкий стоял невозмутимо, и только в глазах его горел огонек не то безумия, не то фанатизма.

Архиерей как-то беспомощно поднял глаза к образам, а потом робко перевел их на патриарха. Адриан ждал.

– И он, Григорий, тетрати мне принес, - продолжал Игнатий с решимостью отчаяния.
– Денег ему за них два рубля я дал, а увидев в тех тетратях написанную хулу на государя, те тетрати сжег, токмо того сжения никто у меня не видел.

Патриарх видел, что дело слишком далеко зашло и без суда всего архиерейского синклита обойтись не может. Признание сделано. Епископ, слышавший хулу на великого государя и не заградивший уста хулителю, не отдавший его в руки правосудия, является уже сообщником хулителя. Мало того, он не только слушает хулу на словах, но велит изложить ее на бумаге, а за это еще дает деньги тому, кто изрыгает страшную хулу на помазанника Божия.

"Антихрист, великий государь, помазанник Божий, антихрист! Экое страховитое дело, внушенное адом!
– содрогается в душе патриарх.
– И кто же в сем адовом деле замешан? Архиерей Божий, его ставленник!"

Через несколько дней князь-кесарь Ромодановский, проезжая во дворец мимо ворот патриаршей Крестовой палаты, увидел съехавшихся у тех ворот нескольких архиереев и остановился, чтобы спросить, по какому делу собирается синклит высших сановников церкви.

– По делу Гришки Талицкого, книгописца, купно с тамбовским епискупом Игнатием, - отвечал один из архиереев.

– Добро, святые отцы, - сказал князь-кесарь, - после вашего праведного суда Игнатью, куда ни поверни, не миновать Преображенского приказу… Архиерей, епискуп, на дыбе!

Эти зловещие слова привели в ужас архиереев. Но Ромодановский ничего больше не сказал и поехал во дворец.

Он застал царя и Меншикова над раскрытою картою.

Петр водил острием циркуля по дельте Невы. Нева и ее дельта стали с некоторого времени преследовать его как кошмар.

– Великому государю здравствовати!
– приветствовал царя Ромодановский.

Он видел, что государь в хорошем расположении духа.

– Эх, князюшка!
– махнул рукою Петр.
– Моя песенка спета.

– Что так, государь?
– притворился удивленным князь-кесарь.

– Так… Не строить уж мне больше корабликов, не видать мне Невы, как ушей своих, - продолжал Петр.
– Снимут с меня, добра молодца, и шапочку Мономахову, и бармы, [14] и наденут на меня гуньку кабацкую да лапотки босоходы.

– Где ж это птица такова живет, котора б заклевала нашего орла, что о дву голов?
– улыбнулся князь-кесарь.

– Да вот новый Григорий Богослов, а може, и Гришка Отрепьев…

– Что у меня в железах сидит?

– Да, может, и тамбовский, а то и вселенский патриарх Игнатий: они не велят народу ни слушаться меня, ни податей платить… Прости, матушка-Нева со кораблики!

– К слову, государь, - сказал Ромодановский, - в те поры, как я это спешил к тебе, к патриаршей Крестовой палате съезжались все архиереи, чтобы судить Игнашку, "вселенского патриарха", как ты изволил молвить.

Глаза царя метнули молнии.

– И обелят пустосвята долгогривые!
– гневно сказал царь.
– Знаю я их!.. Один токмо Митрофан воронежский другим мирром мазан, да те, что из хохлов - Стефан Яворский да Димитрий Туптало, как мне ведомо, это люди со свечой в голове… А те, что из российских, все вздоены кислым молоком от сосцов протопопа Аввакума.