Чтение онлайн

К полудню первого дня он понял, что безнадежно заблудился. Накатила невероятная усталость: ведь он не спал всю прошлую ночь. Избитое тело болело сильнее, чем накануне. Один глаз совершенно заплыл. Распухшие ноздри мешали дышать, и из носа то и дело текла кровь. Грегори осторожно ощупал кончиками пальцев губы – они вздулись и болели.

Болело, впрочем, все: и внутри, и снаружи. Он отдал бы сейчас миллион долларов за таблетку аспирина; но, даже если бы она у него вдруг оказалась – он не смог бы выпить ее без воды. Убегая, он был уверен, что скоро – ну, часа через два-три – выберется из болота, поест и уедет в Нью-Орлеан; поэтому не захватил с собой ничего из провизии, а главное – не взял воды.

Но отсутствие еды представлялось не таким страшным делом по сравнению с вероятностью за – гнуться здесь одному, среди дикой, отторгающей его природы. Какой бесславный конец для мальчика, выросшего в довольстве и благополучии, отпрыска богатого американского семейства!

Но, когда Грегори оказывался у берега твердой земли, он не пытался выбраться на сушу. Самым ужасным периодом его жизни – не считая последней недели – было пребывание в летнем лагере, куда его отправили однажды, чтобы «закалить душу и тело». Бойскаута из Грегори не вышло. Через две недели отчаявшееся начальство позвонило родителям мальчика и пообещало вернуть деньги, уплаченные за путевку, если его отсюда заберут.

Даже опытные охотники и рыболовы часто становились жертвами болота и живущих на нем тварей. Грегори читал в газетах о подобных жутких случаях. Люди исчезали, и родные даже не ведали, какая горькая участь постигла их несчастные души. Если Грегори Джеймс не смог продержаться в летнем лагере, то уж где ему выжить на болоте: он не обладал для этого ни физическими, ни моральными, ни эмоциональными качествами. Поэтому для него брести через трясину пешком было равносильно самоубийству.

Пока он в лодке, у него остается хоть какой-то шанс. Это, конечно, не катер с мотором, но по крайней мере своего рода плавучий остров, относительная гарантия безопасности. Лодка защищает его от прямых контактов с крокодилами и ядовитыми змеями.

Но тянулись часы, и его надежды на спасение угасали. Грегори не помнил уже, в какой момент он сдался, сложил весла, лег на дно зловонной лодки и стал ждать смерти. Может быть, это было вчера, но он очень смутно помнил прошедшую ночь. И когда хмурые облака разразились дождем, вчера или сегодня?

Сейчас снова наступила ночь. Из-за облаков изредка выплывала луна. Это было красиво. Мерцающий лунный свет придавал пейзажу некое подобие романтики. Если удастся заснуть, может, он снова увидит себя на бродвейской сцене в главной роли. Зрители будут восторженно хлопать и восхищаться его игрой.

Внезапно дремоту рассеял яркий свет, слепящий даже через закрытые веки. Грегори инстинктивно прикрыл глаза ладонью. Он услышал обращенные к нему слова, но не понял их смысла. Попытался что-то сказать сам, но не смог произнести ни звука.

В луче света появились огромные руки. Они вынули его из лодки и бесцеремонно бросили на сырую землю. Как мягко лежать на теплой грязи! Грегори свернулся калачиком, попробовал снова заснуть и увидеть тот же сон.

Но его перевернули на спину и усадили. Прижали что-то к губам, и Грегори вскрикнул от боли и страха. Потом начал жадно, захлебываясь, пить, резко закашлялся.

Откашлявшись, он попробовал заговорить:

– Сп… спасибо.

Губы едва слушались, словно после посещения зубного врача. Грегори провел по ним языком и ощутил привкус крови.

Ослепивший его свет, к счастью, погасили, но было достоточно светло, чтобы разглядеть заляпанные грязью высокие сапоги его спасителей. Штанины засунуты в сапоги. Совершенно некстати Грегори подумалось, что он никогда в жизни не засовывал брючин в сапоги.

Он пытался произвести в голове сложное вычисление: четыре сапога – значит, два человека.

Они говорили между собой тихими голосами, и Грегори не разбирал слов. Он слегка запрокинул голову, желая снова поблагодарить их за спасение, но, когда увидел их лица, слова замерли на его распухших губах и он потерял сознание.

– Который час?

При звуке ее голоса Берк обернулся. Она сидела на кровати и терла глаза ладонями.

– Скоро шесть.

– Я спала так долго?

– Наверное, еще продолжают действовать снадобья Дредда.

Она вышла в туалет. Вернувшись, налила себе стакан воды и медленно выпила. Потом сказала:

– Вы слишком сильно растопили жир. Конечно, он не шеф-повар, но он раньше уже жарил рыбу, и получалось вполне съедобно.

– Кто научил вас готовить? – спросил он.

– Я самоучка. Правда, мне не часто приходилось это делать, но я помню основные правила. И если вы немедленно не прикрутите газ, масло сгорит прежде, чем поджарится рыба. Давайте лучше я сама.

– Ага, а потом возьмете и плеснете мне раскаленным маслом в физиономию и сбежите.

– Вообще-то, мистер Бейзил, я хочу есть. Мне надо подкрепиться перед побегом. Кроме того, я сомневаюсь, что смогу поднять эту тяжеленную сковороду, хотя бы даже обеими руками.

На сковороде, почти до середины наполненной кипящим маслом, жарились, вернее, подгорали куски рыбы. Берк критически поглядел на них и подумал, что у Реми вряд ли хватит сил воспользоваться сковородой в качестве оружия. Поэтому он отошел и позволил ей занять место у плиты.

– Вы ловили рыбу?

– Да, днем.

– Если не возражаете, я начну сначала. Снимите, пожалуйста, сковородку с плиты.

Он исполнил ее просьбу, она тем временем прикрутила газ и вынула из кипящего масла шумовкой обугленные куски рыбы. Положив их остывать, она потрогала пальчиками муку, смешанную с сухарями.

– Солили? – М-м, нет.

– Приправы какие-нибудь добавляли? Он помотал головой.

Над плитой на узкой деревянной полке стояли баночки со специями. Реми взяла кайенский перец. Берк поспешно отступил, и она рассмеялась.

– Полицейский сражен кайенским перцем, – Продекламировала она и поперчила муку. – Так и вижу заголовки во всех газетах.

– Я уже не полицейский.

– Верно, вы теперь перешли на противоположную сторону и стали преступником.

– Я совершил только одно преступление. Пока.