Делай, как я!
Шрифт:
В этот день Лебедев был дневальным, они остались в казарме вдвоем с Димкой.
– Как-то дома я разбил стекло, – сказал Лебедев, – так потом целых два дня прятался от батьки. Батька у меня человек вспыльчивый – как рассвирепеет, лучше ему на глаза не попадаться. Зато отойдет – все забудет. А твой папаша тебя не обижает?
Димка молча помотал головой. Он чувствовал, что разговор подходит к главному.
– Может быть, твой батька и неплохой человек, – задумчиво сказал Лебедев, – только не любят его солдаты. Тяжело с ним служить. Его бы воля – он бы солдату ни одной минуты свободной не оставил. И так письмо даже некогда написать – веришь?
Димка уже не расстраивался, как в прошлый раз, но все равно у него оборвалось сердце, когда Лебедев произнес эту фразу: "Не любят его солдаты". Только и утешало Димку, что Лебедев разговаривал с ним откровенно, как со взрослым.
– Солдат ведь как, – продолжал рассуждать Лебедев, – ему сегодня пойди навстречу, сделай послабление, так он завтра в лепешку разобьется, а все, что нужно, выполнит. А твой батька этого не понимает. Как начнет нудить из-за пустяка – хоть беги. Лучше бы накричал…
Димка молчал и с растерянностью ловил себя на том, что в душе соглашается с Лебедевым.
А вечером, перед сном, уже лежа в кровати, он рисовал в своем воображении такую картину: Лебедев спасает его отца. Или нет, наоборот – отец спасает Лебедева. Например: не разорвется граната. Бывают такие случаи, он сам читал. И Лебедев бросится к ней, но у него подвернется нога, и он упадет. А отец кинется к нему и оттащит в сторону. И тут граната взорвется. Потом отец скажет Лебедеву: "Откровенно говоря, я не думал, Лебедев, что вы такой храбрый". А Лебедев скажет Димкиному отцу: "Товарищ капитан, вы спасли мне жизнь. Я этого никогда не забуду". И потом, когда демобилизуется и уедет домой, будет писать письма и в конце каждого письма будет передавать приветы Димке. Все было хорошо в этой истории, только, пожалуй, слишком долго не взрывалась граната, слишком терпеливо ждала, когда Димкин отец оттащит Лебедева в сторону.
"Ну ладно, не обязательно граната, – думал Димка, – ведь сколько бывает разных героических случаев… Может же один произойти с его отцом и Лебедевым. Чтобы они поняли, что ошибались. Чтобы они не думали друг о друге плохо".
После разговора с Лебедевым Димка все чаще ловил себя на том, что стал внимательнее присматриваться к отцу – как разговаривает тот с солдатами, как шутит, как сердится, как отдает приказания…
И теперь даже маленькие, незначительные происшествия, на которые он раньше бы и внимания не обратил, заставляли его задумываться, радовали его или портили ему настроение…
Он невзлюбил занятия по противоатомной защите. Каждый день одно и то же. Надеть – снять. Надеть – снять. Снять – надеть. И солдаты натягивают противогазы, торопливо напяливают на сапоги клейкие, янтарного цвета защитные чулки, завязывают тесемки, завертываются в бумажные накидки, приседают и становятся похожими на маленькие копны сена, разбросанные по полю. А командиры щелкают секундомерами. И отец тоже смотрит на секундомер и хмурится. Оказывается, здесь все важно: и откуда ветер дует, и как сбросить накидку, и что снять сначала, а что потом, – каждая мелочь имеет значение. Чуть что не так сделаешь – двойка, начинай все сначала. Один раз, два раза, десять… Даже Димке надоедает. А каково же солдатам!
Зато занятия по самбо – совсем другое дело! Самооборона без оружия – одно название чего стоит! Смотреть, как солдаты схватываются друг с другом на толстых, мягких матах, как разучивают разные хитроумные приемы – это Димке никогда не надоест.
Однажды он так увлекся, что даже не заметил, как подошел отец. Отец посмотрел, посмотрел, потом сказал:
– Рядовой Горохов, не ленитесь.
– А я и не ленюсь, товарищ капитан, – обиженно отозвался Горохов. – Вон мокрый уже весь.
– Нет, нет, так не пойдет, – сказал Димкин отец, – вы вроде той сороконожки, которая задумалась, с какой ноги ей шагнуть. А у вас каждое движение должно быть отработано до автоматизма. Вот, смотрите.
Он шагнул на мат и остановился против Горохова.
– Нападайте на меня. Нападайте с ножом. Ну, смелее!
Кто-то из солдат сунул Горохову короткую деревяшку – вместо ножа. Горохов нерешительно двинулся вперед.
– Э-э, нет, не годится, – поморщился отец. – Никуда не годится. Смелее! Энергичней!
Горохов на этот раз быстрей бросился вперед, взмахнул рукой. В ту же секунду Димкин отец перехватил его руку, сделал какое-то неуловимое движение и перебросил Горохова через себя.
– А ну-ка, еще раз!
Теперь уже Горохов вошел в азарт. Он резко, неожиданно наклонился, стараясь ударить Димкиного отца в живот, но снова оказался брошенным на мат. Нож-деревяшка валялся далеко в стороне.
Солдаты восторженно загудели. Они с восхищением смотрели на Димкиного отца, и Димка в эту минуту гордился им и радовался за него…
В другой раз, как-то в перерыве между занятиями по радиоделу, кто-то из солдат включил транзисторный приемник – передавали репортаж о футбольном матче. Играли советская сборная и сборная Венгрии. До конца матча оставалось пятнадцать минут, и счет был 1:0 в пользу Венгрии. Слышно было, как ревел стадион.
– Советские футболисты атакуют! Непрерывно атакуют! – захлебывался комментатор. – Все игроки сейчас на половине Венгрии. Удастся ли нашим ребятам уйти от поражения?!
Солдаты болели очень дружно: они хлопали в ладоши, вскрикивали, когда наши футболисты прорывались к воротам противника, и напряженно затихали, когда в атаку шли венгры. Они переживали так, словно весь этот матч развертывался на их глазах, словно своими криками они могли подбодрить нашу сборную. И Димка переживал вместе со всеми.
Перерыв кончился, пора было уже начинать занятия, но солдаты не отрывались от приемника. И молоденький лейтенант, командир взвода, тоже азартно болел вместе с солдатами.
– Идут последние минуты матча! Венгерские защитники выбивают мяч за пределы поля. Сейчас наши ребята будут подавать угловой. Это шестнадцатый угловой во втором тайме! Наши ребята торопятся! Очень торопятся!
И в этот момент Димка вдруг услышал голос своего отца:
– Что тут происходит? Почему взвод не на занятиях?