Чтение онлайн

— До вчерашнего дня, — продолжал старец речитативом, — у тебя в том ящике лежало двадцать тысяч, ровно столько, сколько было тобой задумано накопить. Но вчера ты положил еще шестьсот рублей сверху задуманного. Как видишь, все знаю, и сколько, и куда, могу сказать и откуда, одного не разумею — зачем?

Зиновьев потоптался, вроде больше не жжет, вздохнул и сказал примирительно:

— Деньги не люди, лишними не будут.

— Ответ не засчитан, — рассудил старец. — Отвечай конкретно, на какие мирские потребы копишь? Дача у тебя есть, цветной телевизор есть, «Жигули», дубленка и прочие анау-манау тоже есть, так зачем тебе еще златой телец?

— Ну как зачем? — кротко сказал Зиновьев. — Просто на черный день.

— На какой-такой черный день в условиях социализма? Тебе что, зарплаты мало? Ты заведуешь отделением, имеешь еще полставки врача, получаешь за консультации, читаешь лекции во Дворце бракосочетания о гигиене половой жизни, итого в месяц триста сорок рублей. Заболеешь, тебе оплатят больничный, состаришься, дадут пенсию минимум сто двадцать; так о каком-таком черном дне ты изволишь тут разводить турусы на колесах? «Не гневи бога» поговорку знаешь?

— Вам трудно будет меня понять, ваше, извините, высочество. Дело в том, что в одном аспекте, и притом очень важном, мы с вами отличаемся принципиально.

— Само собой, — согласился старец насмешливо.

— У вас есть все то же, что и у людей, но не хватает одного…

— Ну-ну, — с ехидцей перебил старец. — У меня есть кое-чего побольше.

— Я знаю, и все-таки не хватает у вас того, что для людей является главным и год от года становится все главней и главней.

— Чего же? — старец вроде бы заинтересовался.

— Потребностей, вот чего. Вы живете совсем без потребностей, согласитесь.

— Правильно. Так ведь и вам уже было сказано и давно притом: чем меньше потребностей, тем ближе к богу.

— А зачем ближе, если я атеист? И таких на земле миллионы.

— Атеист-матеист, все вы под богом ходите. Но ты вмешался в прерогативу всевышнего, давать жизнь или отнимать ее. «Я славлю мира торжество, довольство и достаток, создать приятней одного, чем истребить десяток». А сколько ты истребил, покайся?

— Я понимаю, папа римский запрещает аборты, но в нашей стране они разрешены законом.

— Разрешены, но есть инструкция «О порядке проведения операции искусственного прерывания беременности», а также приказ есть министерства здравоохранения, по которому запрещается производство абортов в родильных домах. А ты изволишь нарушать и то, и другое.

— Я спасаю людей, помогаю им, а не истребляю, как вы изволили ошибочно заметить.

— Мы не ошибаемся, не предполагаем, а располагаем.

— Если я не применю своего врачебного искусства по удалению плода, то может погибнуть женщина, если не физически, то морально. Я спасаю девичью честь, семьи честь и трудового коллектива.

— Лжец и лицемер. Ты наживаешься, пресекая жизнь. Если беременность десять недель, берешь сто рублей, если двадцать, берешь двести рублей.

— Так ведь риску больше! — возмутился Зиновьев. — Тут и дураку ясно! — При последних словах он сразу ощутил, как нагрелись подошвы. — А-ай! Почему вы не допускаете свободы мнений?

— От свободы мнений конец света грядет. Отвечай, зачем положил?

— Виноват, каюсь, но все-таки прошу понять и нас грешных. Растут потребности, честно вам говорю, и не по дням растут, а, можно сказать, по часам, да к тому же среди всех слоев населения. И чем больше ты их удовлетворяешь, тем больше они растут.

— А это вам нарочно сверху спущено, дабы проверить вашу стойкость и отделить овец от козлищ.

— Да разве можно устоять, когда кругом столько соблазнов? И всего хочется. И везде с переплатой. Потребности одолевают нас как вирус, как грипп, как чума и холера, не знаю даже, как вам еще убедительнее сказать.

— Сказано уже было две тысячи лет назад — блаженны нищие, а богатому попасть в рай, что верблюду пройти в игольное ушко.

— Извините, но у нас рай теперь на земле, — робко сказал Зиновьев.

— Поговори-ка ты со мной, гитара семиструнная. А что касается потребностей, то их надобно удовлетворять по закону. Ты же творишь беззаконие. Зачем берешь взятки? Ты что, пчелка?

— Именно пчелка. Трудовая. Я за дело получаю, а не за безделие, как другие.

— По-твоему, выходит, все берут?

— Да ведь глупо отвергать подаяние, согласитесь. Кому охота дурачком прослыть?

— Честный и праведный всегда выглядит глупее проходимца.

— А мы развиваемся в сторону все большего ума. Как быть, в чем теперь выход?

— В сковороде. Почему хирург Малышев ничего не берет?

— Таких простаков мало на белом свете.

— Но ими земля держится.

— Так было раньше, а теперь Малышевы вырождаются. Как мамонты.

— Почему не сменишь профессию от греха подальше?

— У меня диплом, стаж двадцать лет, государство меня учило, тратилось на меня, стипендию выплачивало. Я обязан исполнить свой долг перед обществом. Вот вы, к примеру, ваше высочество, не можете сменить профессию?

— Человек, который много грешит, всегда умен, ибо грех учит. С таким особливо и не поспоришь, — как бы про себя проговорил старец. — У меня, к твоему сведению, не профессия, а призвание бороться с бесом. Если бы он сгинул бесследно, тогда бы и я отпал за ненадобностью. Но он живуч, сатана, и у нас с ним конфронтация.

— Вот потому людям и трудно, что вы на небе, далеко, а сатана на земле, рядышком. И если вам не понять, зачем я положил, спросите у миллионера в Соединенных Штатах. Почему вы ему не запрещаете класть сверх всякой нормы? У них там акции всякие-разные, дивиденды, купоны стригут, миллионами ворочают, а не то, что я, — двадцать тысяч, и уже у вас бревно в глазу.