Чтение онлайн

Четвертого ноября гарнизон Бендер принял все условия капитуляции. Офицерство, ждавшее боя и трофеев, было раздосадованно. Потемкин зазимовал в Яссах, а Гудович в ближайшей деревне, где нашел тридцать годных хат. Великими трудами флотилия Рибаса вернулась к Очакову. Ожил казачий кош на Березани, где готовились к зиме. В середине ноября грянули морозы и метели. Части Южной армии уходили к Екатеринославу. Сотни отставших замерзали на бесконечных белых дорогах. Голодные орды разоряли молдавские села. Жители прятали съестные припасы где только могли, даже в собственных постелях, но это мало помогало.

Оставив средние суда в Глубокой пристани, генерал-майор прибыл в Херсон. Дом, в котором он квартировал о прошлом годе, был занят инженером-голландцем на русской службе де Воланом. Адъютант Курдиманов сыскал для генерала другой дом неподалеку. Несколько дней Рибас отлеживался и хандрил. Прогулки по зимнему Херсону были унылы. Неделю город продувало ветрами из степей, неделю морозными шквалами с лимана. Город вырос, как и кладбище возле церкви Великому-ченницы Екатерины.

Солдат с почтового двора принес почту. Жена писала о своем свидании с императрицей, о том, что ее величество милостиво отзывалось о генерале Рибасе. Попов сообщал о начавшихся мирных переговорах. Измаильский сераскир Гассан-паша, прошлогодний турецкий флотоводец, имел постоянное сообщение с Потемкиным. От графа Суворова-Рымникского пришло два письма. Первое, еще октябрьское, задержавшееся в пути, написанное по-итальянски, было коротко: «Непобедимый Дориа, Осип Михайлович! Время Вашему Превосходительству превзойти наследника Барбароссы. Преданнейший слуга Александр Суворов».

Старинный знаменитый род Дориа дал республике немало блистательных военоначальников. Барбароссы тогда же прославились как отчаянные корсары, захватившие Алжир и Тунис. «Очевидно, под наследником Барбароссы, которого я должен одолеть, граф имеет ввиду капудан-пашу турецкого флота», – решил Рибас.

Второе письмо, ноябрьское, написанное по-французски, было ответом на послание Рибаса. Суворов писал: «Письмо от 30 октября, коим Ваше Превосходительство меня почтили, есть повторный знак Вашего доброжелательства и Вашей ко мне дружбы. Сия-то дружба и внушила Вам столь лестное мнение, касательно победы, одержанной союзными войсками над армией великого Визиря на берегу Рымника. Не стану уверять, что мне безразличны рукоплескания знатока, храброго генерала и доблестного героя, который ввиду целого неприятельского флота, под огнем 37 судов берет штурмом хорошо укрепленную крепость; напротив, высоко ценю оные и буду ценить вечно. Не лишайте меня, Генерал, дружбы, кою Вы мне до ныне выказывали, и будьте совершенно уверены, что я всегда пребуду с величайшей преданностью и безграничным уважением».

Взятие Бендер закрыло кампанию 1789 года. Редкие теперь курьеры и офицеры из Ясс, из ставки Потемкина, с упоением рассказывали о баснословно сказочной жизни князя. Гарем красавиц – жен его генералов, составлял молдавскую свиту Потемкина. Для своей ненаглядной Прасковьи он вырыл подземный замок, выложил его шкурами всех животных, что есть на земле, и бриллиантовыми венками. Впрочем, от императрицы князь действительно получил венок с бриллиантами в сто пятьдесят тысяч да еще сто тысяч наличными. Его пожаловали «великим гетманом казацких войск», наряд гетмана он придумал сам.

Тем временем Рибас обновлял свой гардероб. Тонкое сукно с трудом нашли в Херсоне и портной уж строил мундир, как из Ясс явился курьер и сообщил, что в свите Потемкина и в армии отныне все генералы носят мундиры грубого солдатского сукна по примеру князя. Пришлось и Рибасу раскошелиться и на второй мундир, в котором он встретил Рождество и известие о награждении орденом святого Георгия третьего класса. Первым генерала поздравил Суворов: «Милостивый государь мой Осип Михайлович! Ваше Превосходительство с получением Императорской милости усерднейше поздравляю; радуюсь и желаю от всего сердца достичь и высших степеней сего ордена».

В Рождественские дни в столовой Рибаса можно было увидеть очаковского коменданта Кастро де Лацерда, генерал-аншефа барона Ивана Ивановича Меллер-Закомельского и адмирала Мордвинова с женами, инженера-голландца де Волана, генералов Гудовича, Мекноба и Шереметьева. Дамское общество украшало присутствие Катрин Васильчиной, которая по зимнему пути прикатила из Екатеринослава вместе с Михаилом Фалеевым третьего дня. Рибас не видел ее до этого, и появление Катрин было приятным сюрпризом для него. Расспрашивать Катрин о сыне не пришлось – ее тетушка регулярно писала генералу.

Стол украсили цветами из оранжереи адмиралтейства, бургундское, пряная телятина по-итальянски, двойная гданьская и барбарисовое мороженое. Тосты за новоиспеченного кавалера ордена Георгия не заставили себя ждать. Жена Мордвинова оказалась отнюдь не флорентийской богиней, а типичной сухопарой англичанкой в платье а ля фрак. Она почему-то во все глаза смотрела на Катрин, а когда спохватывалась и наклонялась к тарелке, то казалась заплаканной. Катрин была в платье а ля триумф. Корсет так изящно облегал ее тело, что даже Мордвинов был взволнован. Высокую прическу обольстительницы венчал султан из перьев.

Рибасу она сказала всего одну фразу, обращенную непосредственно к нему:

– Прекрасный Иосиф, ваша бригантина скоро пойдет ко дну от тяжести наград, полученных вами.

Он не успел ответить – заговорили о французских делах.

– Братья короля бежали в Англию, – сказала жена Мордвинова Генриетта; жена барона Меллера-Закомельского сообщила:

– Мне писали, что в октябре в Версале толпа ворвалась в спальню Марии-Антуанетты!

– Королева была одета? – поинтересовался инженер де Волан, а Гудович развеселил всех замечанием:

– Кто же находится в спальне в шубе?

– Ворвалась толпа, и что же? – спросила Катрин.

– Королева стреляла! – ответила баронесса.

– Метко? – поинтересовался де Волан, начинавший все более нравиться Рибасу.

– Один убитый.

– Толпа, видно, была не столь густой, – сказал де Волан.

– Королевскую чету вынудили выехать из Версаля.

– Куда же?

– В Париж.

– Это гораздо ближе, чем от нас Кременчуг, – заметил ироничный де Волан.

Воспоминание о прошлогодней прогулке на бригантине в Кинбурн в обществе Катрин были свежи в памяти генерала. И несмотря на то, что Фалеев цербером был рядом с ней, Рибас пытался завладеть вниманием женщины, объявлял присутствующим:

– Послушайте, господа, стихи, которые мне прислал Суворов. Стихи его собственного сочинения.

– Выходит, Суворов после Рымника не только граф, но и пиит? – спросил Гудович.

– Но свои стихи он заканчивает строфой: «Гений счастлив лишь уделом, что летит вперед к Бендерам». – Отвечал Рибас.