Чтение онлайн

Крест возвышался над могилою так же мрачно и величественно. Черный силуэт возносился к небу, и на густо — синем фоне выделялся как-то особенно заметно. Любому нормальному человеку картина должна была показаться зловещей, а то и откровенно испугать.

Но мои эмоции молчаливы.

Ничего, кроме удовлетворения от того, что успела на могилу до темноты, и твердой уверенности в том, что обязана была прийти сюда именно сегодня, я не чувствовала.

Во мне, действительно происходят какие-то странные перемены, и в голову то и дело приходят мысли природу которых объяснить я не в состоянии, но зато уверена в их абсолютной истинности. Словно кто-то щедро снабжает меня знаниями, недоступными ранее.

К примеру, сейчас, я точно знаю, что мне надо как следует приглядеться к могиле Егора. Хотя с каждой минутой это становится все труднее: под густой сенью кладбищенских деревьев сумрак сгущается намного быстрее и кажется более непроглядным.

Я подхожу к холмику совсем близко, и почти наступаю ногой на алую ленту одного из венков, выскользнувшую из цепких хвойных лап. Словно живой ручеек, более всего напоминающий струю свежей крови, пыталась она ускользнуть с могильного холма. Но силенок оказалось слишком мало, и прихваченная морозом, придавленная чьим-то тяжелым каблуком, распласталась ленточка на мерзлой земле, почти неразличимая на темно — лиловом снегу.

Мне отчего-то становится жаль эту глупую своенравную ленту.

Наклонившись, я хочу отряхнуть ее от грязного снега и возвратить на место.

Теперь, когда я склоняюсь над землей совсем низко, становятся различимы крупные неровные буквы, которыми она оказывается испещрена.

" Странно, — думаю я, в который уже раз за сегодня произнося это слово, — странно. Обычно надписи на траурных лентах исполнены каллиграфически, ровно или витиевато, но твердой рукой художника, работающего, к тому же, по трафарету. Здесь же вижу я нечто иное.

" Хорошо, что ты пришла, — написано на ленте, четким стремительным почерком, совсем не похожим на искусную ритуальную вязь. — Я больше не могу общаться с тобой, даже так, как раньше. Но я рядом. И я не могу без тебя.

Прости. Люблю. Гор. "

Я осторожно пытаюсь отделить ленту от венка, чтобы унести с собой это последнее послание, адресованное мне Егором, но колючие лапы упрямо тянут ее к себе.

Жаль, что с собою в сумке я никогда не ношу маникюрных ножниц или хотя бы пилочки для ногтей, сейчас бы они оказались очень кстати.

Хотя, совершенно, непонятно, что за необходимость уносить с собой этот кладбищенский сувенир?

Я снова не могу объяснить самой себе природу своих действий и желаний, но упорно продолжаю борьбу с колючей хвоей.

То, что произошло нынче с Егором, мне совершенно ясно. Нет, не спроста, которое уже столетие подряд, люди отмечают сороковой день кончины близких.

Видимо, самим Господом отмерен, срок этот, ровно в сорок дней.

А минует он, и душа усопшего, покидает подлунный мир уже навеки.

Если, конечно, ниспослана ей эта милость.

Ну а если оказывается душа мятежной и гордой, сама решает искупить земной грех, сама обрекает себя на тяжкие блуждания во тьме, на границе двух миров, то, что же остается ей, кроме как писать горькие напоминания о себе на лентах венков, застилающих собственную могилу?

Нет, что там не произойдет со мной сегодня ночью, а это гордое, но одновременно жалкое до слез послание Егора, я унесу сейчас с собой.

Что есть силы дергаю я за мокрую, оттаявшую в ладонях ленту, и с ужасом чувствую, что вся тяжелая хвойная масса венков, покрывающих могилу, сдвигается с места и медленно наваливается на меня.

Страх быть погребенной заживо под ледяным, колючим пластом хвои, удваивает мои силы, и я все телом, наваливаюсь на могильный холм, пытаясь удержать венки на месте.

В какой-то момент мне это удается, и душистая хвойная стена, в которую я зарылась почти полностью, прекращает свое падение. А я замираю без сил, приникнув к могиле, и боюсь пошевелиться, чтобы все не началось сначала.

Только теперь я замечаю, что надо мною совсем уже сомкнулась густая вечерняя мгла, а воистину мертвую тишину старого кладбища нарушает только мое тяжелое дыхание и тихий шелест потревоженных мною цветов и веток.

Так проходит несколько секунд, а быть может, и минут.

Но когда я, наконец, решаю, подняться на ноги, в кромешной тишине, доселе окружавшей меня со всех сторон, отчетливо раздаются чьи-то тихие шаги.

Я замираю, скованная уже настоящим ужасом, по сравнению с которым, недавний страх мой, оказаться заваленной венками, не более, чем легкий испуг.

Человек, или тот, кто сейчас почти бесшумно движется в темноте, идет уверенно, ровно, ни разу не запнувшись, аккуратно протискиваясь меж близко стоящими оградами.

Я слышу шелест его одежды, цепляющейся за металлические прутья, а через несколько мгновений различаю уже и его дыхание, ровное дыхание, спокойного и уверенного в себе существа, явно находящегося на своей территории со всеми на то правами.

Он уже совсем рядом со мной.

В темноте я хорошо различаю силуэт довольно высокого и плечистого мужчины. Однако это обстоятельство нисколько не преумаляет мой ужас. Я еще плотнее прижимаюсь к могильному холму, пытаясь слиться с ним и ища у него защиты Мужчина, тем временем, сворачивает в сторону, и останавливается в нескольких шагах от меня, у той, по-прежнему пустой, разверзнутой могилы, разглядеть которую как следует, я еще не успела, занятая чтением послания и борьбой за обладание им.

Густой холодный мрак неожиданно прорезает яркая полоса света: это ночной посетитель включил фонарик, и склонился над высоким холмом земли, временно отгораживающим могилы друг от друга.

В свете фонаря, я хорошо различаю его лицо: простое, худощавое лицо пожилого человека, испещренное глубокими морщинами. Глаза мужчины скрыты за старомодными очками, служащими ему, видимо уже очень давно, потому что на переносице, оправа некогда треснула или была надломлена, и кто-то, скорее всего сам хозяин, аккуратно замотал ее синей изоляционной лентой. Вообще же, у мужчины лицо старого мастерового, в меру испитое, с желтой кожей заядлого курильщика. До меня даже доносится отчетливо различимый запах крепкого табака.