Дарвиния
Шрифт:
Электрическая пульсация заставила его открыть глаза. Со страхом подчинившись, Вейл увидел стоявшего над ним бога. Древний, с похожим на исполинского жука телом, сотканным из призрачного зеленоватого сияния, сквозь которое свободно падали струи дождя, бог был чудовищен. От него исходило зловоние, смутно напоминавшее запах разбавителя для краски и креозота.
Разве мог Вейл облечь в слова все, что узнал в ту ночь? Это было невыразимо, непередаваемо; он едва ли дерзнул бы осквернить открытое ему человеческим языком.
Впрочем, если бы его заставили, он сказал бы так:
Я узнал, что у моей жизни есть смысл.
Я узнал, что у меня есть божественное предназначение.
Я узнал, что я избранный.
Я узнал, что богов несколько и что им известно мое имя.
Я узнал, что под нашим миром существует еще один.
Я узнал, что у меня есть друзья среди облеченных могуществом.
Я узнал, что должен быть терпелив.
Я узнал, что буду вознагражден за терпение.
А еще я узнал самое важное: что мне вовсе не обязательно умирать.
– У вас есть служанка, – произнес Вейл. – Негритянка.
Миссис Сандерс-Мосс сидела очень прямо, глядя на него широко распахнутыми глазами, как перепуганная школьница, которую вызвал к доске строгий учитель.
– Да, Оливия… Ее зовут Оливия.
Вейл не отдавал себе отчета в том, что говорит. Он целиком и полностью предоставил себя в распоряжение иной, высшей силы. Перистальтика сделавшихся вдруг резиновыми губ и языка казалась чем-то чуждым и отвратительным, как будто в рот к нему заполз слизняк.
– Она давно у вас работает, эта Оливия.
– Да, очень давно.
– Она работала у вас, когда родилась ваша дочь.
– Да.
– И она ухаживала за девочкой.
– Да.
– Плакала, когда девочка умерла.
– Мы все плакали. Все в доме.
– Но Оливия испытывала более глубокие чувства.
– Правда?
– Она знает о коробке. С прядью волос и крестильным платьицем.
– Наверное, знает. Но…
– Вы хранили все это под кроватью.
– Да!
– Оливия протирает там пыль. Она знает, когда вы заглядываете в коробку. Знает, потому что в пыли остается след. Она внимательно следит за пылью.
– Это возможно, но…
– Вы очень давно не открывали коробку. Больше года.
Миссис Сандерс-Мосс опустила глаза.
– Но я про нее думала. Я не забыла.
– Оливия обращается с этой коробкой как с ковчегом. Поклоняется ей. Открывает ее, когда вас нет дома. Очень старается не оставить следов в пыли. Она считает коробку своей собственностью.
– Оливия…
– Она решила, что вы недостаточно чтите память дочери.
– Это неправда!
– Она действительно так думает.
– Так это Оливия украла коробку?
– В ее понимании это не воровство.
– Пожалуйста, доктор Вейл… скажите, где она? В надежном месте?
– Более чем.
– Где?
– В комнате прислуги, в глубине шкафа.
Перед мысленным взором Вейла промелькнула похожая на крохотный гробик деревянная шкатулка, замотанная в какое-то тряпье; пахнуло камфарой, пылью и затаенным горем.
– Я ей доверяла!
– Она тоже любила вашу девочку, миссис Сандерс-Мосс. Очень любила. – Вейл сделал судорожный вдох; мало-помалу он возвращался в собственное тело, чувствовал, как бог удаляется в свой таинственный мир. – Заберите то, что принадлежит вам. Но прошу вас, не будьте слишком строги к Оливии.
Миссис Сандерс-Мосс взирала на медиума с благоговейным трепетом на лице.
Она рассыпалась в благодарностях. От денег Вейл отказался. Ее восхищенная улыбка выглядела весьма многообещающе. Но разумеется, не стоило радоваться раньше времени.
Когда посетительница, захватив зонт, удалилась, Вейл откупорил бутылку бренди и поднялся на второй этаж, в комнату, где дождь барабанил в матовое оконное стекло, где ярко горел газовый свет, а единственной книгой в зоне видимости был растрепанный бульварный романчик «Под юбкой его любовницы».
Стороннему наблюдателю перемена, произошедшая с медиумом после божественного явления, не бросилась бы в глаза. Сам же Вейл чувствовал себя опустошенным, практически выпотрошенным. Он ощущал во всем теле ломоту, которую еще нельзя было назвать полноценной болью. Глаза щипало. Выпивка давала облегчение, но на то, чтобы полностью восстановиться, уходил целый день.
Если повезет, бренди приглушит сны, которые всегда мучили Вейла после контакта с богом. В этих снах он неизменно оказывался посреди бескрайней серой пустыни, и если из неуместного любопытства или из озорства поднимал первый попавшийся камень, под ним обнаруживалась дыра, кишевшая невиданными жуткими насекомыми: многоногими, клешнястыми, ядовитыми. Они в мгновение ока облепляли руку и, взобравшись по ней, проникали внутрь его черепа.
Вейл не был религиозен. Раньше он не верил в духов, столоверчение, астрологию и воскресшего Христа. Пожалуй, он и сейчас во все это не верил; его мистицизм ограничивался одним-единственным богом, тем самым, который вошел в его жизнь, грозно, непререкаемо заявив свои права на самые интимные уголки его сущности.
Он изрядно поднаторел в разнообразных жульнических схемах и уж точно не брезговал воровством, но в таких ситуациях, как с миссис Сандерс-Мосс, обмана не было: он ровным счетом ничего не знал ни о ней, ни о ее служанке, Оливии, ни об их драгоценных реликвиях в коробке из-под обуви. Собственные предсказания стали для Вейла полнейшей неожиданностью. Чужие слова срывались с его губ, точно переспелые плоды с ветки.
Понятное дело, эти слова принесут ему пользу. Но они послужат и другой цели.
Сжульничать было бы неизмеримо проще.
Он налил еще бренди и утешил себя мыслью о том, что к бессмертию через низость не придешь.
Миновала неделя. Ничего не происходило. Он уже забеспокоился.
А потом с дневной почтой пришла короткая записка.
Доктор Вейл,
сокровища вернулись на свое место. Моя благодарность не знает границ.
В этот четверг я даю званый ужин. Если вы сможете присутствовать, буду очень рада.
Жду вашего ответа.