Чтение онлайн

— Ты — Дорога?

В ее глазах вдруг мелькнуло странное затравленное выражение, но тон голоса не изменился.

— Я — Наталья Петровна Чистова. Я человек. Глупая — как же человек может быть дорoгой. Может, тебе стоит пройти обследование на предмет психической стабильности?

Сейчас она была само воплощение высокомерия и очарования собственной властью, и я прекрасно понимала, что такое может жить только в условиях абсолютной свободы, а потому задумчиво сказала то, что Наташа от меня никак не ждала.

— А действительно, насчет жадности… я ведь еще могу получить свои восемь тысяч, могу получить и больше. Героизм — это сильно сказано, вот уж этим я никогда не болела. И если я что-то и делала не ради денег, то ради Наташи. А тебя я не знаю. Ты мне никто. Только внешность — но тело — это еще не человек. Я сдам тебя Баскакову — и дело с концом, пусть использует тебя на всю катушку, а я мирно отвалю куда-нибудь подальше и начну восстанавливать свою жизнь. Мертвецы мертвецами, но я-то живая.

За несколько секунд она изменилась много раз. Я увидела ужас, боль, ненависть, тупое непонимание, откровенную безадресную злобу. После этого Наташа попыталась направить меня на путь истинный физическим способом, то есть, грубо говоря, попросту побить. Я, естественно, не одобряю христианских методов ведения боя, то есть не подставляю другую щеку, а посему получилась свалка. Я не собираюсь ее описывать, женские драки достаточно однообразны и некрасивы — посмотри, как во дворе дерутся кошки, это то же самое. В результате мы разукрасились легкими синяками и царапинами в различных местах, в основном, на лице, кроме того, Наташа чуть ли ни до кости вонзила мне в плечо свои длинные преострые ногти, а я разбила ей губу. Вскоре драка сама собой сошла на нет, и позже, когда мы занимались взаимным лечением, Наташа с ужасом сказала:

— Витка, уезжай. Ты же видишь, что творится. Я же уже буйнопомешанной становлюсь.

— Извини, не могу. И не проси.

— Но почему?

Я показала ей язык.

— Ты все еще должна мне четыре тысячи семьсот долларов.

— Я достану, — Наташа запнулась, потом рассмеялась. — Как ты еще можешь шутить?! Вечный оптимист.

— Я оптимистичный пессимист. Потому до сих пор и не свихнулась. Давай немедленно наберем холодного пива и пойдем на море.

Она с радостью согласилась, но вышли мы отнюдь не немедленно, потому что во время поспешных сборов Наташе, на беду, попалось на глаза зеркало, и у нее снова начался приступ нарциссизма — на этот раз безутешное оханье и аханье над своей подпорченной безупречной внешностью. Утащить ее из дома мне стоило большого труда.

На море Наташа пришла в себя мгновенно. Вообще, море — это, пожалуй, единственное место, где она всегда остается собой, поэтому я стараюсь почаще с ней туда ходить. Я не знаю, почему оно так на нее действует. Потому ли, что, как она говорила когда-то, у моря есть душа, и есть сила, и есть любовь — и все это настоящее, без всякой фальши — то, чего сейчас так не хватает ей самой. А может, еще потому, Слава, что море напоминает ей о тебе.

Два дня назад, Слава, я все же переехала в другую квартиру. Она недалеко от Наташиного дома, но все-таки мне кажется, что в те часы, которые я провожу в ней, я живу на другом краю Вселенной. Я не буду объяснять тебе причины, по которым я это сделала. Я могу сказать только одно — я не железная, и проводить с Наташей круглые сутки я больше не в силах. Я не в силах целый день наблюдать, как передо мной в ее теле проходит множество людей, которых я не знаю (или правильнее будет сказать, их фрагментов?), и иногда мне даже начинает казаться, что там есть и я сама… Я не в силах целый день ощущать эту многоликую опасность, хотя почему-то точно знаю, что Наташа в любом случае никогда не причинит мне крайнего зла (или заставляю себя в это верить?). Трусость? Бегство от собственного бессилия? Пусть так. В любом случае, я уже не могу выносить этого в больших количествах. Я знаю, что Наташа рада моему переезду, рада вся, так же, как и знаю, что без меня ей плохо. Конечно, я все равно хожу к ней и с ней, но это ничего не даст, Слава. Я ей уже не помогу. Если и существует в этом мире человек, способный ей помочь, так это ты. Я знаю, что она до сих пор тебя любит, несмотря на то, что с ней происходит, и то, что это чувство не смогли перемолоть все те кошмары, безысходность и душевные катастрофы, которые ей довелось пережить, говорит о многом. Возможно, ей даже достаточно будет увидеть тебя — увидеть живого, обнять… Не знаю. Но верю. Хочу верить. Потому что больше мне верить не во что. Говорят, если сильно верить, то все получится… Не знаю. Но я верила, что рано или поздно мы тебя найдем, потому что… не важно! — и вот он ты. Постарайся вернуть ее, Слава, хоть как-то. Она мой друг, видишь ли, несмотря ни на что она все еще мой друг.

Мы уже почти пришли, Слава. Что я могу тебе сказать… я рассказала тебе все это, но не вслух, потому что я не могу говорить тебе об этом, пусть она скажет тебе все сама, пусть ты увидишь все сам. Это только ваше дело, не мое, и, конечно, я не останусь с вами — по многим причинам. В том числе и потому, что сегодня я поняла нечто, и меня это здорово напугало. Я хочу забиться куда-нибудь и подумать.

Как хорошо, что ты здесь, Слава. Как хорошо, что ты жив.

Надеюсь, еще не поздно.

Вита не сказала ему, куда они идут, но он понял это задолго до того, как они пришли, и Вита, почувствовав это, ответила ему сожалеющим кивком. А когда, наконец, показались давно забытые, или, скорее, специально выброшенные из памяти старые платаны и длинная асфальтовая лента, Слава невольно вздрогнул. Он не был на Дороге с того самого дня, как увел с нее измотанную поединком Наташу, и меньше всего хотел оказаться здесь снова. Невольно он остановился на бордюре и глухо спросил:

— Господи, Вита, почему она здесь? Почему в этом ужасном месте? Неужели настолько все плохо?

Она кивнула, продолжая смотреть все так же сожалеюще, потом взяла его за руку и повела за собой через двор, по хрустящей, уже высохшей от летнего солнца траве, а когда они подошли к ряду деревьев, остановилась и показала рукой вправо, туда, где на бордюре, строго выпрямившись, стояла неподвижная фигура в легком коротком платье бутылочного цвета. Человек не заметил их появления, он смотрел перед собой, на асфальт, точно завороженный, и если бы не колыхающиеся от ветра волосы и подол платья, он казался бы нарисованным на фоне вечернего дворового пейзажа.

— Иди к ней, — шепотом сказала Вита, отпустила его руку и отступила на шаг, и теперь в ее взгляде была дикая, невысказанная надежда. Потом она повернулась и быстро пошла прочь, прежде, чем Слава успел что-то ей ответить. Он повернулся и снова посмотрел на Наташу, стоявшую метрах в пятидесяти от него, потом шагнул на бордюр и теперь четко увидел ее в профиль. Ветер привольно играл ее длинными, непривычно огненно-рыжими волосами, скрещенные руки спокойно лежали на груди, а на лице застыло напряженное выражение человека, который уже давно что-то ищет, но никак не может найти. Она сильно изменилась с тех пор, как Слава видел ее в последний раз, она стала очень красивой, но в ее красоте было что-то пугающее, чужое, нереальное, и он продолжал смотреть на нее, не решаясь подойти. Эта девушка казалась очень уверенной в себе, сильной и жесткой, и Славе вдруг подумалось, что она не нуждается ни в чьей любви, и собственного общества ей вполне достаточно.