Данилушка
Шрифт:
Но на другой день, странно, отец рассудил, отчего же не пустить их ночью побаловаться, ведь не первый раз, и ребятам была объявлена свобода.
Вскоре Данило стал замечать, что в семье с ним начали обходиться как-то особенно. Мать, бывало, подойдет, погладит его по голове и вздохнет. Она никогда не целовала своих детей. Однажды он накуралесил и хоть не был парен уже месяца два, но и тут его не выпороли. Батька подарил ему два гроша в воскресный день и сказал: «Смотри, брат, копи денежку; может, и пригодится». Данило спрятал деньги; он носил их в сапоге, под ногой… Мать ему стала давать самую большую порцию за обедом, и когда братишки косились на это, она говорила им: «Ну, наедитесь еще! Данилушке надо побольше!» Часто шептались родители между собою и смотрели в то время на Данилу. Данило стал предчувствовать что-то недоброе. Не то, чтобы ребенок заметил и определил ясно и подробно все перемены обхождения; нет, а перемены сами давали себя чувствовать, и Данило, видя, что около него что-то не то, стал задумываться. Однако, если б его спросили, о чем он беспокоится, он сам не сказал бы. Ему казалось, что ему – так что-то неловко. Обстоятельства наконец стали определяться.
– Что, Данилко? ты не боишься, плут, розог? а? жаль мне тебя, Данилко, – сказал дьячок, и заметно стало для Данилы, что отец не договаривает.
– Щи да каша – еда наша; в щах силушка русская, а каша – подспорье ей. Приучайся к каше. Не всегда будешь есть, как дома кормят. А два гроша целы?
– Целы.
– Ну, вот тебе еще два, – пригодятся.
Данилушка молча взял деньги.
– Ничего, Данилушко, розги ничего, притерпишься, голубчик: не репу сеять…
– Да что ты, тятька, точно не договариваешь?
– Вишь ты, в училище хочет везти, так и не договаривает, – вставила мать.
– Ну, что ж, Данило? Как ты полагаешь? а?
– Ну, в бурсу, так в бурсу…
– А парят там, Данилко, чорт их побери, знатно…
Данило и прежде знал, что ему придется в училище ехать, и что оно от дому за триста верст, но ему представлялось, что это может случиться не раньше, как через сто лет; такие вещи, дескать, не сразу делаются.
– А чем там, тятька, секут?
– Розгами же, Данилко; только сечет-то солдат; один сечет да два держат: один за ноги да один за голову… А то, бывало, и секут-то двое… с одной стороны да с другой стороны. Худая это штука, Данилко…
– Я убегу, тятька.
– Нет, не убежишь! Там солдат стоит у ворот.
– Так я с дороги убегу.
– А куда ж с дороги пойдешь?
– А в разбойники!..
– Полно, Данило, отпорю…
– Ну да, отпорю…
– Ну, полно… На еще два гроша, на; копи деньгу, пригодится.
Настал памятный для Данилки четверток, 17 число августа 1837 года… В избе была хлопотня. С утра пекли и варили. В углу лежал узелок и халатик Данилы… Братишки были вымыты и одеты по-праздничному. Отец задумчиво ходил по комнате. Данило лежал на лавке вниз брюхом и сердито плевал на пол. Пришел священник и стал служить молебен Козьме и Дамиану бессребренникам. Даниле наконец страшно стало. Показалось ему, что соборуют его, а не просят бога умудрить его, яко Соломона… Октава Ивана Иванова звучала глухо и уныло… Потом сели закусить. Отец Василий, благословив трапезу, сказал:
– Ну, дай бог твоему сынку счастье; а ты, Данило, учись да слушайся старших, – все будет хорошо, и сам полюбишь науку, и умудрит тебя господь, и будешь большим человеком. Но, охо-хо, трудна наука, трудна. Молись, Данило, чаще богу, все пронесет он мимо тебя. Поди, благословлю я тебя.
Данило принял благословение батюшки.
– Ну, и я тебе скажу, сынок, кое-что: терпи, все терпи; вытерпишь, человеком будешь. А вытерпеть надо – такая уж участь. Больше я тебе ничего не скажу. Ну, мать, благослови сына, да и прощаться надо.
– Ах, ты, Данилушко, вот ты у нас какой слабенькой, а там тебя вконец ощиплют, окаянные. Прощай ты, мое красное солнышко!..
Мать причитала и плакала, – все шло по обычаю и форме. Помолились богу, еще перецеловались, присели на лавки и, помолчав минут десять, все поднялись.
– Ну, пойдемте на улицу!
На улице опять перецеловались и простились. Тронулась лошаденка; мать перекрестила воздух; долго она стоит да крестит, захлебываясь слезами. Отец сел вместе с сыном. Дорога прямая, как лента… Долго виднеется шапка дьячка… Но вот скрылся возок. Мать взвизгнула и оперлась на перило крыльца. Стонет она и надрывается. Андрюшка ухватился за подол и тоже ревет… И есть чему плакать, есть!..
[1859]