Дальше фронта
Шрифт:
– Все понятно?
– И даже многое сверх того. В пределах возложенной на тебя функции ты все отбарабанил наилучшим образом. Моему заместителю хватило бы. Непонятно одно – при чем тут именно я? Подобную задачу вполне способен выполнить любой толковый офицер, тот же штабс-капитан, которого ты ко мне приставил.
Тарханов усмехнулся.
– А он и будет выполнять девяносто процентов задания, и даже больше, если ты прикажешь. Приличный, между прочим, офицер. С большим боевым опытом и не меньшим самомнением. В «печенегах» всего месяц, а уже успел удостоиться представления к двум орденам и повышения в чине. Вдобавок за проявленные героизм и излишнюю инициативу, кое-кому сильно подпортившую настроение, сплавлен из действующей армии в наше распоряжение, от греха подальше.
Вы с ним сработаетесь, если не позволишь себе на шею сесть. А твоя функция, как единственного, кроме меня, офицера, досконально изучившего тот свет, – осуществлять общее руководство с учетом знания местных условий и на месте принимать решения, которых никто другой, кроме нас с тобой, принять не в состоянии. Мне твердо обещано, что проводная, и радиосвязь, и транспорт будут работать беспрепятственно, так что не должность у тебя, а чистая синекура.
– Что теперь спрашивать? Будем работать. Однако все же удели мне еще десять минут твоего драгоценного времени. Я ж понимаю, служба, режим секретности, «никто не должен знать больше, чем необходимо для выполнения…» и так далее. Но между нами, без протокола? Я тебя Чекменеву не выдам. Ну?
Тарханов вздохнул. Нет, Вадим совершенно несносен. Понять его, разумеется, можно. Дружба дружбой, так ведь вдобавок и не подчинен он фактически до сих пор никому.
Как слушатель Академии – курсовому начальству, да и то лишь в пределах правил внутреннего распорядка.
Как флигель-адъютант – обязан выполнять личные поручения князя, отданные соответствующим образом. Вот и все. Одна зацепка – на него, как на штаб-офицера, причисленного к Гвардии, распространяется власть начальника штаба, но в таком случае следовало бы оговорить, что на таком-то и таком-то основании полковник Ляхов временно отозван из Академии, на такой-то срок поручено ему то-то и то-то, с занесением в формуляр и назначением оклада по временно исполняемой должности…
Все это крючкотворство, конечно, но их там, в Академии, крючкотворству и учат, а ежели Вадим сдуру упрется, так ему по закону, особенно как дважды Георгиевскому кавалеру, Герою России и т д. и т п. ничего и не сделаешь. По закону, следует подчеркнуть.
Так, по понятиям, напакостить можно крупно, но ему ведь это что с гуся вода. Такой уж человек. Средствами располагает, профессия, с которой нигде не пропадешь, да и дарованные Рескриптом права и привилегии никто, иначе, как по суду, не отберет. Поможет ему папаша устроиться врачом на шикарный пароход загран-плавания, и адью! Это нам служить, как медным котелкам.
– Достал ты меня, братец, – обреченно вздохнул Тарханов, снял трубку прямой связи с порученцем. – Меня нет. Ни для кого. Уехал по делам. Буду через час. Все.
После чего достал из сейфа начатую бутылку коньяка, тарелочку с уже нарезанным лимоном.
– Давай. Тем более неизвестно, когда опять встретимся.
Налил, подмигнул, выпили не чокаясь.
– Я тебе и сам все собирался рассказать, видишь, даже смазку приготовил, да ты ж как попер! Вот и пришлось…
– Ну извини, извини. У меня тоже нервы…
– Ага! У тебя – нервы! Двоюродной бабушке расскажешь. А дело тут вот в чем…
Тарханов, постепенно расслабляясь, сбросил с лица предписанное должностью выражение и нормальным голосом и тоном поведал, что сам Вадим, по большому счету, во всем и виноват.
– Никто тебя не тянул за язык вот так, сразу, ляпать насчет «свободного от неприятеля операционного направления». Порисоваться перед начальством захотелось? Ну и получай. У Чекменева-то стратеги не из последних подобрались, твои же друзья-пересветы. С ходу сообразили и бегом принялись планы менять. До самого последнего момента собирались почти всю Гвардию на Западный фронт бросить, половину Польши на гусеницы намотать.
Оно бы получилось, конечно, дивизии Ливена и Слонова на исходные уже подтянулись, а им «Огнем и мечом» [29] до германской границы пробежать – раз плюнуть. Но ведь напрасное кровопролитие, международный резонанс, резкое ухудшение внутриполитической ситуации, короче – сам понимаешь. Конечно, у них все равно свои резоны имелись, расчеты определенные. Да ты ж последние газеты читал?
– Читал и испытал большое недоумение…
– Так и задумано. Введение противника в заблуждение, подготовка общественного мнения и тому подобное. Но тут являемся мы. Ты делаешь свое заявление. И понеслось! Меня позавчера выдернули, всю ночь со штабистами сидел, переводил в доступную форму твою полуштатскую болтовню. Вот и родился план-экспромт. Последнюю, доработанную и модернизированную модель «переходника» устанавливаем прямо в Москве. И направляем через него твою группу. С целью провесить безопасный маршрут до самой Варшавы, а то и дальше. По железке, по шоссе или в обход, как удобнее покажется. Будут тебе приданы хоть две роты, хоть три, сколько потребуется. И саперы, и путейцы, и связисты.
29
Огнем и мечом (польск.). Название одного из романов Г. Сенкевича.
Одним словом, дойти до конечной точки и гарантировать свободное продвижение по вашим следам как минимум одной дивизии. Да у тебя там в приказе почти все и написано.
– Понятно. А ты, значит, по доброте душевной полномочия превышаешь. Ценю.
Привычно не обратив внимания на очередную порцию яда в тоне Ляхова, Сергей продолжил:
– А вот когда маршрут вы пройдете до конца, тогда и начнется главное. Перебросим туда десяток машин с передвижными генераторами, и – сам понимаешь…
– Чего ж не понять. Как раз этот вариант мы с тобой и Розеном многократно обыграли, только не все учли, по недостатку информации. Как он, кстати? Что его, как в том анекдоте, «нигде не видно»?
– Розен – не моя компетенция. Я ведь до сих пор так и не понял, случайно он с нами там оказался или особое задание имел. Не по нашим зубам орешек.
Мне Чекменев единственное сказал, чтобы я от него отвязался: – «Григорий Львович, независимо, как вы с ним там сдружились, де-юре военнослужащий иностранного государства, и на официальных приемах у князя вне особого протокола появляться не может. Равно как и на наших служебных совещаниях. Чтобы это не могло быть превратно истолковано и использовано нам во вред…»
– Раньше он несколько иначе на это смотрел…
– Раньше и время другое было. А сейчас кому надо, чтобы поднялся шум о вмешательстве Израиля в польские дела? Поляки и так к евреям очень специфически относятся…
– Ладно, не наше дело. Наливай по второй и скажи, а чего это со мной Маштакова или хоть Бубнова не посылают? В научном плане они куда как посильнее меня будут…
На эту тему Тарханову говорить тоже не хотелось, хотя кое-что он явно знал.
– Нужно будет – пришлют. Ты другое имей в виду – я на этой стороне остаюсь, так что в пределах моих возможностей окажу все необходимое содействие. Можешь быть спокоен. С Майей попрощайся, не вдаваясь в подробности. Мол, срочно выезжаешь на польский фронт, на неделю, две максимум. Больше – ни слова, ни намека.