Чтение онлайн

Гвидон чуть наклонил к плечу голову — в сторону Инки. Кашлянул и сказал почти по-приятельски:

— А ты, Вяльчиков, говорят, стихи пишешь? Вроде бы даже выступал в том году по радио?

— Писал когда-то… — бесцветно отозвался Вяльчиков. Глаз не отвел.

А Инки вдруг увидел, что Вяльчиков похож на Гвидона. Но какой-то «обратной» похожестью. Раньше были фотоаппараты, которыми снимали на прозрачную нецветную пленку, и на ней получалось изображение под названием негатив. На пленке то, что на самом деле было темным, делалось светлым, и наоборот. А потом с негатива печатали на бумаге карточки. И вот Вяльчиков и Гвидон отличались, как снимок от негатива. Косая челка Вяльчикова была очень светлой, лицо бледным, ресницы почти белыми, на руках — ни намека на загар, словно мальчишка все летние дни прятался от солнца. И одежда у Гвидона была очень темная, в у Вяльчикова — наоборот. Лишь глаза были одинаково темными и, кажется, похожими своим выражением (глаз Гвидона Инки сейчас не видел, но чувствовал, какие они).

— А сейчас, выходит, не пишешь? — прежним тоном спросил Гвидон…

— Сейчас, выходит, нет…

— А почему? Совесть не дает?

Лицо у Вяльчикова не изменилось. И он сказал сразу:

— Похоже на то… — А потом глянул чуть резче: «Ну? Чего еще хочешь?»

Гвидон хотел. Спросил тихо и с усилием:

— За что ты так его? Ну, те двое просто гады, их специально подговорили. А ты? Ведь ты же не из их теста… Зачем тебе надо было его гробить? Он же всем хотел только хорошего…

— Думаешь, я специально? — сказал Вяльчиков, не отводя глаз. — Заставили подписать…

— Что подписать? — почти со стоном выговорил Гвидон. — Ведь Бориса там с вами в подвале не было. А ты подписал, что был.

Вяльчиков наконец отвел глаза.

— Не знаешь, как они умеют… вдалбливать. Ты, мол, просто его не видел, когда он ночью приходил, ты отвлекся. А он был. Твои товарищи говорят… И снова, снова… В голове уже гудёж, в ушах звон… А они снова, снова… Вы не знаете… Они даже взрослых мужиков могут заставить признаться в чем угодно. Невиноватых…

— Бориса не заставили, — вдруг само собой вырвалось у Инки. Вяльчиков первый раз глянул прямо на него.

— Ну да. Но я же не он… и не Олег Кошевой… Не все ведь герои…

— Тебя били? — тихо спросил Гвидон.

Вяльчиков удивленно перевел на него глаза.

— Что?… Если бы… Думаешь, это самое страшное? Да они бы и не посмели…

— А тогда почему ты…

Вяльчиков тонкими, как у скрипача, пальцами (а может, и правда скрипач?) взял себя за узкие плечи. Стал смотреть на тени листьев.

— Спрашивать легко… Ты бы побывал там… Вызвали и давай нажимать. Я сперва никак… Говорю: почему допрашиваете без взрослых? Не имеете права. А они… одна тетка такая в погонах и мужик в штатском… улыбаются. «Можем пригласить твою маму. Ты, кажется, весь в нее, с такими же… изгибами психики. Давай позовем ее, пусть поглядит, кого воспитала…» А она недавно из больницы. У нее нервный стресс был на работе, ее лечили… в психоневралгии… Тетка говорит: «Наверно, не долечили. Попадет туда снова, из-за тебя»… А я же знал, что она второй раз не выдержит… — Вяльчиков глянул из-под белых длинных ресниц ощетиненно и безнадежно. — Думаете… легко терять свою мать?

Инки скривился — так пальцы Гвидона воткнулись в его плечо. И был Инки уверен, что сейчас Гвидон рванется с места и они быстро пойдут прочь. Потому что возразить Вяльчикову Гвидон не сможет.

Но Гвидон сказал. Угрюмо и безжалостно:

— Да, нелегко… А если бы она узнала, что ты предатель?

Взгляд Вяльчикова опять стал безразлично-прямым, а голос бесцветным:

— Я не хотел, чтобы узнала… Я потом очнулся. Через день… Побежал в милицию, а меня оттуда чуть ли не пинками… Я через неделю разыскал адвоката, который защищал Голицына. Он говорит: «Напиши заявление, что твои показания неправильны, мы огласим его на суде, это поможет делу». Я написал. Но ведь суда же не было…

«Пойдем! Ну, пойдем же!» — мысленно умолял Инки Гвидона. Потому что видеть тоску Вяльчикова было уже невыносимо. Но Гвидон остался неумолимым:

— Суда не было, потому что его убили. А убили потому, что он оказался в тюрьме. А если бы не было твоей подписи, он, может быть, там и не оказался бы, не хватило бы доказательств…

Вяльчиков свел белые брови, подумал. Даже как-то чересчур старательно. Качнул головой.

— Нет. Он все равно оказался бы там. Нужны ведь были не доказательства, а помещение вашего клуба. Это теперь знают все…

Гвидон сказал:

— Не оправдывайся.

Вяльчиков слегка удивился:

— Разве я оправдываюсь?

Тогда Гвидон отодвинул в сторону Инки и отодвинулся сам — будто сказал Вяльчикову: «Иди. Кончен разговор…»

И Вяльчиков — с опущенными плечами, но с прямой спиной и глядя прямо перед собой — прошел мимо.

Но разговор был не кончен.

— Постой… — окликнул Гвидон. Спина Вяльчикова замерла, потом он повернулся всем телом.

— Что?

— Хочу спросить… Как тебе, Вяльчиков, живется теперь? Спокойно?

Мальчик Вяльчиков — почти белый в свете летнего дня — не удивился вопросу. Ответил совсем негромко, но различимо в тишине безлюдной улицы:

— Мне не живется. Мне доживается… Потому что мамы уже нет…

И повернулся опять и стал уходить. А Гвидон смотрел ему вслед.

Инки тоже смотрел. Перемешивались всякие мысли. Но главная была про его, про Инкину, мать… Все время была мать где-то в стороне, занятая своими заботами, лишь изредка подлетала с объятиями и поцелуями да со свертками новых шмоток. И любила ли сына? А он ее… очень ли любил?… Но ведь представить, что ее вдруг не стало, было немыслимо! И если бы кто-то грозил ей бедой, требуя от Инки каких-то признаний и подписей… он бы… (сказать это даже себе было страшно, но куда денешься?) он бы, наверно, и признался бы в чем угодно и подписал что хочешь. Даже… против Гвидона, даже… против Полянки. И потом не жил бы, а доживал…

«Значит, я тоже могу стать предателем?»

Гвидон проговорил, будто издалека:

Инки молчал. Сжигать никого он не хотел. Но… Гвидон был прав. И тот, словно отзываясь на Инкину мысль, сказал:

— Ну, ладно… Теперь я знаю, что я прав…

— В чем? — боязливо спросил Инки.

— Скажу… только не сейчас…

Инки и не хотел, чтобы сейчас. От неизвестной правоты Гвидона он не ждал добра…