Цыганок
Шрифт:
Ваня сунул пробой в карман и приказал себе лезть снова. Подтянулся на одной руке, помогая локтем другой, глянул вниз. Часового донимала стужа. Он потопал ногами, покрутился на месте, оглянулся по сторонам и юркнул в караульное помещение. "Мне это только и надо. Если вылез один пробой, вылезет и второй, - начал мысленно подбадривать себя Ваня.
– А за вторым третий. А за ним... Надо спешить..." Цыганок снова взялся за клин. Потом он сидел на нарах и дул на искалеченные пальцы.
На полу лежал второй пробой.
Ваня заставил себя подняться. Глаза его остановились на соломенном тюфяке. "Елки зеленые, как же я раньше не додумался!" Он сложил тюфяк пополам и примостил его на подоконнике. Теперь не надо было подтягиваться, чтобы посмотреть, что делает часовой. Да и верхние пробои были рядом...
Наконец оконце чистое. Колючая решетка отогнута в сторону.
Сдерживая дыхание, Цыганок слушал ночь. Она была светлая и спокойная. Из караульного помещения доносился глуховатый патефонный голос.
Ваня начал протискиваться в оконце. Держась за колючую решетку, которая теперь держалась на двух пробоях, перебросил ноги.
В морозной тишине громка заскрипела дверь.
Ваня глянул вниз, и словно кто-то ударил его под самое сердце: на крыльце караульного помещения стоял часовой.
Ване стало дурно. Слабели руки.
Часовой осмотрелся по сторонам, бросил под ноги окурок и закрыл за собой дверь.
Ваня сорвался вниз.
Удар смягчил глубокий снег.
6
Бабушка подняла голову, прислушалась. Кто-то тихонько стучал в окно. "Кто же это в такое время? Ванечку забрали. И просила, и молила тех фашистовцев, чтобы отпустили, - где там! Чтоб они, изверги, так своих детей видели!"
Кряхтя, бабушка сползла с печи. В темноте нащупала валенки, сунула в них ноги и заковыляла к выходу.
– И кто там?
– Открой, баб. Это я.
Старуха оперлась о косяк, непослушной рукой отодвинула засов. Заколотилось сердце.
На пороге стоял Ваня.
– Дитятко ты мое родное! Ох, боже мой, боже! А внучек ты мой золотой!..
– Тише, бабуля, - закрыл дверь Ваня.
– Идем в хату. Света не зажигай, не надо. Слышь?
– А чего бояться? Тебя ж, наверно, выпустили?
– Нет, бабуля. Я удрал.
– О, господи! А что же с тобой теперь будет? А куда же ты теперь, мое дитятко?
– Не знаю. Куда-нибудь... Ты только перевяжи мне руки и дай рукавицы.
Старуха заметалась по хате. Нашла чистую тряпицу, разорвала ее на полоски и начала перебинтовывать искалеченные пальцы Вани.
– Может, ты поешь? В такую стужу голодный...
– Некогда, баб. Положи что-нибудь в карман.
– Ванечка, послушай меня, дитятко. Иди в Шумилино к дядьке Василю. Он тебя и накормит, и теплый угол даст.
– А что? Запросто. Елки зеленые, как я сам не додумался? Ну, баб, я пойду. Мне нельзя здесь больше оставаться. Кроме шуток.
– Дай я тебя поцелую, внучек... Ой, что ж они с тобой сделали! А чтоб им, иродам...
– До свидания, бабуля.
– Ваня... Ванечка-а...
Ночь была светлая и холодная. Старуха стояла на крыльце, и плечи ее вздрагивали от беззвучных рыдании.
Трясясь от страха за внука и от холода, она вернулась в хату и полезла на печь. Только улеглась, как дверь в сенях затрещала от ударов. Грохнула об стену сломанная дверь. Забренчало опрокинутое ведро. Широко распахнулась дверь хаты, дохнуло холодом. Лучи карманных фонариков забегали по комнате, ослепили старуху.
– Слазь с печи!
– приказал кто-то по-русски.
Ей даже не дали надеть валенки. По холодным половицам старуха подошла к столу, нащупала коптилку. Спичка дрожала в старческой руке.
Тусклый свет от коптилки упал на лица пришедших. Старуха узнала фельдфебеля, который арестовывал внука. С ним было несколько солдат и полицейских...
– Где Цыганок? Где твой внук Ваня?
– Не ведаю, паночки, - пожала плечами старуха.
– Как забрали вы его - с той поры и не видела.
– Не видела? Брешешь, карга! Твой змееныш удрал! Он был здесь. Обыскать!
Солдаты и полицейские посбрасывали с кровати подушки, постаскивали одеяла. Полетела на пол из шкафа одежда. Зазвенело разбитое зеркало.
Старуха стояла среди этого содома и плакала.
– Где Цыганок?
– Не было его здесь, паночки. Не видела я его...
– Ах ты, жаба старая!
Полицейский пнул ее в грудь. Взмахнув руками, старая женщина упала на пол.
Фельдфебель гаркнул что-то солдатам. Те выбежали на улицу и вернулись с канистрой бензина. Старуха заголосила.
Фельдфебель что-то приказал русоволосому солдату, а сам с остальными выскочил из хаты.
Старуха все поняла. Она умолкла и широко открытыми глазами смотрела на канистру. Солдат подошел к ней и показал пальцем на дверь. Бабушка, держась за стену, сделала шаг к выходу. И сразу же за ее спиной вспыхнуло, загудело пламя. Солдат подхватил старуху под мышки, вытащил во двор.
– Ганс, ком!
Светловолосый солдат выпустил из рук бабушку, подскочил к фельдфебелю, вытянулся.
Фельдфебель наотмашь ударил его по лицу. Солдат пошатнулся, но устоял на ногах. Фельдфебель ударил снова. Солдат отлетел к забору.
Фельдфебель поморщился, подул на руку и направился к калитке. Солдат вытер ладонью окровавленный рот и подмигнул бабушке. В свете пламени блеснул золотой зуб.
Огонь через окна вырвался на улицу. В небо взметнулись искры.
Пламя озаряло согбенную фигуру бабушки. Она не плакала. Не было слез.
Вокруг плавился снег.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
Морозным утром Цыганок стоял на станции Шумилино. Мимо тяжело прогромыхал эшелон. Платформы, пушки, танковые горбы - все было покрыто изморозью.