Цыганок
Шрифт:
– Резонно, - согласился Нагибин.
– Несите. Только быстрей.
Почти бегом приволокли убитого. Андрей усадил его на дрезине, повесил на шею автомат.
– Извините, барон, - сказал он, натягивая гитлеровцу пилотку на голову.
– Послужите и вы нам.
– Андрей, давай с насыпи!
– нетерпеливо сказал Нагибин.
– Федя, у тебя все готово?
– Флотский порядок!
– Запускай!
Заработали моторы. Николай Яковлевич выпрямился и махнул рукой. Федя включил сцепление. Дрезина медленно тронулась с места. Набирая скорость, она с грохотом помчалась в темноту.
– Семь футов тебе под килем!
– помахал ей вслед Федя.
Они сбежали с насыпи и остановились за кустами, у которых собралась почти вся группа. Стояли молча, неподвижно, жадно ловя каждый звук.
Мучительно ползли секунды. Ваня почувствовал, как напряглась рука Андрея на его плече. Неожиданно пальцы его так впились в плечо, что Цыганок едва не вскрикнул.
В той стороне, куда умчалась дрезина, взлетела ракета. От ее света ярко зарозовело небо. Зарычал и тут же умолк пулемет. Тишина.
И вдруг под ногами вздрогнула от оглушительного взрыва земля. Ослепительно вспыхнуло и словно налилось кровью темное небо...
6
Ваня старательно дул в кружку, бережно откусывал шоколад и с наслаждением пил яблочный отвар. На лице его выступили бисерки пота. Рукавом вытерев лоб, он подумал, что отвар с шоколадом - царский напиток. Такая вкуснота и не приснится. Все же хорошо, что ящик шоколада прихватил. Хоть раз можно поесть вдоволь. Не все же время немцам его жрать.
У печи загремела чугунами бабушка. Лязгнув заслонкой, она выпрямилась и с укором глянула на Ваню. "Ну, сейчас заведет, - подумал он и поморщился. Ничем уже не остановишь".
– Боже мой, боже! У всех дети как дети, а мой сущий бес. Никого не слушает, делает, что в дурную голову втемяшится. Никакого сладу с ним, окаянным!
– запричитала старуха.
– И где ты пропадаешь ночами, хотела б я знать?
"Молчи!
– приказал себе Ваня.
– Поговорит, поговорит и утихнет. Конечно, переживает за меня, она у меня хорошая. Кроме нее, у меня теперь никого нет. Вот если бы отец дома был, он бы меня сразу понял. А с бабкой нельзя откровенничать. Она, если рассказать ей начистоту, с ума сойдет".
– Как вспомню Володю Виноградова... Ой, боже мой, боже!.. И тебе жить, надоело? И ты на висельницу хочешь?
Старуха всхлипнула, привычным движением вытерла уголком платка глаза. Глядя на нее, беспомощную и сгорбленную, Ваня вдруг почувствовал, как накатилась волной и охватила душу острая жалость к бабушке. Шоколад сразу стал невкусным, даже каким-то горьким.
– Дитятко мое, послушай ты меня, старую! Не шатайся где попало, сиди дома. Измучилась я из-за тебя. Чует мое сердце, добром это не кончится... И шоколад этот откуда взялся? А?
Ваня поперхнулся, отодвинул кружку.
– Чего молчишь?
Пить уже совсем не хотелось. Он вылез из-за стола, обнял, поцеловал бабушку в дряблую морщинистую щеку.
– Баб, не надо. Ну, чего ты плачешь? Ну, не надо, баб, а? И нигде я не шатаюсь, а ночую у ребят. Баб, как только стемнеет, боюсь идти домой патрули ведь. Вот и ночую. У Генки спроси или у Гришки, если не веришь.
– А чего, Ванечка, ночевать там? Не задерживайся долго, домой раньше приходи. И я спокойная буду, и тебе лучше.
– Елки зеленые, как ты не понимаешь! Мы с ребятами книжки читаем... Ну, чтобы от школы не отстать, когда вернутся наши. Задачки решаем...
– А этот... Как его?.. Андрей длинноногий тоже с вами задачки решает?
Ваня смущенно отвернулся. Взял со стола кружку, вылил недопитый отвар в ведро.
– Ай, баб! Ну чего ты пристала? Андрей нас по истории учит.
– Ты что же это, старой дурой меня считаешь? Знаю я вашу историю! Я от ваших историй ночами не сплю. Ой, боже мой, боже!
– Бабушка горестно обхватила голову руками.
– Позагоняют вас в ту проклятую неметчину! Сложите свои глупые головы на чужой земле. Вон вчерась облаву на людей наладили. Чтоб их на том свете ловили, иродов хвашистских! Нет на них страшного суда. Охо-хо-хо! И кто ее затеял, войну эту, пусть тому голова отвалится и руки отсохнут! Пусть его на том свете в огне пекучем да в смоле черной...
Внезапно, как и начала, старуха умолкла. Беззвучно, одними губами, пошептала молитву, осенила себя крестным знамением и, кряхтя, полезла на печь.
Рывком открылась дверь. На пороге стоял Гена Гуринок. Лицо его было белым.
– Ваня! Арестовали Митьку!
Цыганок даже согнулся от такой новости. Постоял, ошеломленно глядя на Гену. Бросился к стене, сорвал с гвоздя пальто и кепку. Вытолкнул дружка в сени, закрыл дверь.
– Ты что, ошалел?! Зачем при бабке?
– зашипел он на Генку.
– За что Митьку взяли?
– За шоколад. А могло легко случиться, что все обошлось бы, но Митька...
– Да говори ты толком!
– Так я же и говорю, - Гена закрыл за собой калитку.
– Немцев тьма была. Окружили дом, связали Митьку и бросили, как полено, в машину. Мать руки ломает, все плачут...
– Митьку кто-нибудь выдал?
– Конечно. Он дал несколько, плиток шоколада соседу. А тот возле кинотеатра начал выменивать их на сигареты. Его там и сцапали. Дали хорошенько, он и признался, что шоколад Митькин.
– Генка шмыгнул носом, снял очки и протер грязным платком.
– Теперь нас могут арестовать. Очень даже возможно...
– Предупреди ребят, чтобы дома не ночевали. И сам домой не суйся. Плохо все может кончиться... Кроме шуток.
Ваня остановился, колупнул носком сапога патронную гильзу.
– Неужели Митька выдаст? Бить же будут... Шоколад мне этот нужен был...
Он размахнулся, со злостью подфутболил консервную банку, подвернувшуюся под ноги.
– У-у, это я раз-зиня!..
7
За столом сидел капитан Шульц и, брезгливо кривя губы, читал протокол допроса. "Черт знает что! Этот щенок не хочет говорить. После такой обработки не выдержал бы и взрослый. А этот... Словно не человек, а каменный идол. К дьяволу сравнения! Мальчишка - обыкновенное живое существо. И он заговорит у меня, чего бы это мне ни стоило".