Чтение онлайн

А потом придумал такое, до чего не додумался ни один из святых в мире. Врыл в пустыне столб (по-церковному «столп»), высокий-превысокий. Взял, чудак, да и залез на него, чтобы быть поближе к богу. Восемьдесят лет простоял на своем столпе. Ни разу не спустился. Стоял и в дождь, и в снег. Бородищею оброс до пояса. Так и помер на своем столпе во время молитвы. За это его и прозвали Столпником.

А три года из восьмидесяти простоял вообще на одной ножке. И все из-за кого? Из-за дьявола-искусителя. Притворился дьявол ангелом, возьми да и прокатись по небу на огненной колеснице вокруг Симеона! Мало того, разыграл ещё старика: «Айда, говорит, со мной на небо, бог тебя за твою жизнь праведную видеть хочет, к себе в рай приглашает. Я тебя враз домчу, как на извозчике». Поверил бедняга преподобный, задрал правую ногу, чтобы сесть в колесницу, да вовремя спохватился. «А вдруг, — думает, — это не ангел вовсе? Вдруг это меня искушает сам чёрт?» Перекрестился — видение и исчезло. Вот и решил Столпник за такой грех наказать свою правую ногу! Одно слово — сила воли.

А как молился на своем столпе! Один дяденька насчитал тысячу двести сорок четыре поклона, устал, сбился, бросил считать, богоносный отец все кланялся да кланялся… Недаром и мощи его нетленные до сих пор делают чудо за чудом. Исцеляют больных, калек. Достаточно нужную молитву-заклинание произнести, как мощи начинают источать силу, да такую, что и ото всех болезней вылечит, и от врагов избавит. Не всех, конечно, а кого бог сочтет достойным. Самых безгрешных, самых верующих. Борька знает точно. Своими глазами видел одно чудесное исцеление. Запомнил на всю жизнь…

Обязательно надо свечку поставить Симеону Столпнику! А то и две. Самых толстых.

Был раньше у Борьки первого сентября и другой праздник: начало учебы в школе. В этом году уже не поучишься! Сергей Михайлович с мачехой предупредили: «Четыре группы закончил — хватит! Дома будешь сидеть. Коленьку нянчить!»

Придется теперь сидеть с братишкой. Был бы отец жив — не допустил бы, чтобы Борька бросил учиться. Очень он хотел, чтобы вышел Борька ученым. Сам-то ведь был неграмотным. Говорил часто: «Школу закончишь — определю на рабфак. Такую машину придумаешь, чтобы сама тачала сапоги! Кнопку чтобы нажал — и все!»

Отец радовался, бывало, когда Борька приходил домой из школы. Расспрашивал обо всем, что было на уроках, и что объясняла учительница, и кто как отвечал. Отложит молоток в сторону и слушает.

А мачеха шипела:

— Работай!

Не любил отец, когда Борька учил уроки молча. Сердился:

— Что это ты притих? О баловстве небось думаешь? Уроки всегда надо учить громко! Вслух!

— Зачем?

— Чем громче, тем полезней. Запомнишь лучше!

А когда Борька писал, переставал стучать молотком, подходил сзади и заглядывал в его тетрадь через плечо. Не вынимая изо рта гвоздиков, шептал:

— Так, так, правильно… Будто понимал что!

От отца вкусно пахло кожей, махоркой и варом, которым он сучил дратву…

По вечерам, за чаем, Борька читал отцу газету. На это уходило много времени: газета прочитывалась целиком — от первого листа до подписи редакторов. Правда, места, которые казались Борьке неинтересными, он пропускал.

Мачеха больше всего любила отдел происшествий. Борька — объявления.

— Смотри-ка! — говорил он. — В Омском цирке опять полная перемена программы. А чего же к нам в Пореченск цирк не едет?

— Тоже сравнил! В Омске, брат, центр всей губернии!

— Ну и что? Думаешь, у нас цирка не будет? Будет! Раз обещали артисты приехать снова, значит, приедут!

— Год-то прошел…

— Значит, не могли. Когда-нибудь приедут… Обязательно!

Отец обрадовался не меньше Борьки, когда грач впервые произнес слово «чёрт». Мачеха и та засмеялась:

— Ну и потеха! Надо же! Вот циркач! — а потом добавила, перекрестившись: — Богохульник ты все-таки! Неужто иного слова, кроме как «чёрт», нет?

— А я грача и другим словам научу! — пообещал радостный Борька. — Он у меня не хуже попугая будет говорить!

Из окна прачечной повалил густой пар. Запахло сыростью и мылом.

Мимо, громыхая, ползли трамваи, мчались автомобили и пролетки, шли пешеходы. Никто не подходил к Борьке. Ему стало тоскливо. «Самому себе почистить ботинки, что ли?» — подумал Борька.

Он распечатал новенькую банку лучшего крема «Эллипс», аккуратно окунул в него щетку и стал с усердием надраивать свои рваные, старые башмаки. Вспотел даже.

Ноги прохожих шли мимо.

— Господи, — зашевелил губами Борька, — пошли хоть кого-нибудь! Для почина! Очень тебя прошу! Ну, что тебе стоит?

На тротуар легла тень. Борька поднял голову. Над ним стояли двое мальчишек. Один высокий и толстый другой — худой и маленький. Ещё ниже Борьки.

— А ну-ка, рыжий, убирайся отсюда, пока тебе шею не намылили! — сказал маленький.

Борька не знал его. А толстого знал. Толстого дразнили Ноздрей. У Борьки с Ноздрей были старые счеты. Он жил через двор. Торговал спичками и папиросами. Это он кричал каждое утро на всю улицу пронзительным, противным голосом:

Сейчас Ноздря был без лотка. Он нагло улыбался. Во рту его дымилась самая длинная, самая толстая, самая дорогая из папирос, продававшихся в россыпь, — «Коммерческая».

Глубоко затянувшись, Ноздря обратился к маленькому:

— Тебе не кажется, Малек, что шкет глухой?

Руки Малька были перепачканы ваксой, и Борька догадался, что Малек тоже чистильщик.

— Мотай отсюда, а то в глаз получишь! — сказал Малек, сплюнул сквозь зубы и указал грязным пальцем на щетку и банку с гуталином.

— Понял, рыжий? — ухмыльнулся Ноздря.

Борька понял. Он шмыгнул носом и покорно нагнулся за щеткой и банкой, а Ноздря тут же стукнул его по шее так, что Борька потерял равновесие и упал. Из носа пошла кровь.

— Ну как? — спросил Ноздря. — Церковь помнишь? Борька не ответил. Ему дали возможность подняться, а потом Ноздря схватил его за грудки и так тряхнул, что ветхая рубашка с треском лопнула и Борька снова упал. Рубашка осталась в руках Ноздри.