Чтение онлайн

– Конечно... Я не очень навязчив?

– Разумно ли это? – вмешался Гийом. – А как вы поступите со своими домашними? Не хотите ли поручить мне приглядеть за вашими дочерьми?

– У вас и своих проблем достаточно. Спасибо, Гийом, я отправлю их в Шантелу. Моя тетя их обожает и будет рада принять. А Фелисьен прекрасно справится с хозяйством без меня.

Роза была уже мысленно поглощена предотъездными хлопотами, и Гийом решил оставить ее в покое. Сердце Розы, преисполненное любви, торопилось излить ее всю, до дна, на несчастную кузину Флору, безутешную мать. Вероятно, она подумала и о том, что в Париже сможет прижать к груди и обнять сына, своего Александра, но в этом Роза вряд ли призналась бы, наверняка сочтя, что при подобных обстоятельствах материнский эгоизм неуместен. Мадам де Варанвиль гордилась своим сыном, во-первых, потому, что он был очарователен, а во-вторых, потому, что обладал светлой головой, способностями и желанием учиться. Как и у любого ребенка из знатной семьи, у Александра сначала был домашний учитель, месье Эрбе, но ему было всего лишь двадцать пять лет и его призвали в армию. Во времена Террора детям мадам де Варанвиль помогала в учебе бывшая монахиня-бенедиктинка из аббатства Девы-Марии-Заступницы в Валони. Звали ее Мари-Габриэль де Манвиль, и была она крестницей мадам де Шантелу. В 1792 году аббатство разогнали, и Мари-Габриэль нашла приют в Варанвиле. Она была прекрасно образована и без труда заменила месье Эрбе, занялась она и обучением двух дочерей Розы: Виктории и Амелии.

А Александр уже год жил в Париже у мадам де Бароден, сестры Бугенвиля, вместе со старшим сыном адмирала Гиацинтом. Адмирал узнал о необыкновенных способностях племянника и уговорил Розу отправить его в Париж. Благодаря своему положению в научном мире и своим связям – он был членом Академии наук с 26 февраля 1795 года – Бугенвиль устроил сначала сына, а затем молодого Варанвиля в только что открывшуюся Политехническую школу, учрежденную Конвентом в 1794 году по настоянию Монжа и Карно [7] под названием «Центральная школа общественных работ» и переименованную на следующий год в Политехническую. Занятия проходили в особняке де Лассэ, неподалеку от Бурбонского дворца [8] .

Пока Гийом Тремэн с тяжелым сердцем возвращался в Тринадцать Ветров в надежде узнать новости о сыне, Роза поручила Мари Гоэль позаботиться об адвокате, а сама отправилась на поиски дочерей. Она нашла их в обществе Мари-Габриэль в комнате для занятий, оборудованной на втором этаже в восьмиугольной башенке, куда вела каменная винтовая лестница.

Девочки писали под диктовку. Перья скрипели по бумаге, бывшая монахиня тихо и четко читала текст из «Характеров» Ла Брюйера:

«Вообразите усердие ребенка, который строит карточный домик или пытается поймать бабочку, – это усилие Теодота ради никчемного дела, которое не стоит, чтобы ради него шевелили и пальцем...»

Девочки старательно писали, высунув розовые язычки, на мать, которая как можно осторожнее вошла в комнату, они даже не взглянули. Мари-Габриэль со всей строгостью относилась к выполнению школьной программы, во-первых, и почитала известных авторов, во-вторых. Поэтому Роза терпеливо ждала, стоя за спинами дочерей, любовалась ими и мысленно сравнивала их со старшим братом. И в очередной раз удивлялась их несходству...

Пятнадцатилетний Александр с короткими блестящими и волнистыми черными волосами походил на юного греческого бога. В одиннадцатилетней Виктории проглядывали черты ее предков-викингов: светлые шелковистые волосы были абсолютно прямыми и не поддавались никакой завивке, глаза цветом напоминали незрелый орех. У младшей, Амелии, были маленькое треугольное личико и широко расставленные зеленые глаза, и вся она походила на котенка. Русые непослушные волосы не желали поддаваться никаким расческам, и Амелия издавала жуткие вопли, как только приходило время причесываться. Девочка явно тяготела к вольной жизни, любила бродить по лесам и полям, лазать по деревьям. Мать не чаяла души в обеих, видя в них соль земли и небесный свет. Смерть их отца только усилила это чувство.

Окончив диктовку, сестра Мари-Габриэль улыбчиво взглянула на Розу.

– Спасибо, что понимаете меня и не стали прерывать урок. Вы что-то хотели нам сообщить?

– Да, но не хотелось прерывать речь месье де Ла Брюйера... Ну так вот: я должна отправиться в Суисн к моей кузине Флоре, она понесла тяжелую утрату.

– Она потеряла кого-то? – спросила Виктория.

– Да... Знаю, вам будет тяжело, но скрывать от вас это известие бесполезно: ваш кузен Арман стал жертвой несчастного случая.

Раздались горестные вздохи, затем обе девочки заплакали. Виктория, более хладнокровная, чем сестра, и уже научившаяся более или менее владеть собой, спросила:

– То есть вы отправите нас в Шантелу, мама?

– Да, дорогая, и я пришла спросить сестру Мари-Габриэль, не согласится ли она сопровождать вас. Надеюсь, вас это не затруднит? Вы ведь любите Шантелу...

Они все любили Шантелу. Виктория всегда тяжело переживала расставание с матерью, но перспектива провести две-три недели в обществе самой очаровательной из воспитательниц согрела ее сердечко. В Шантелу даже сестра Мари-Габриэль становилась более покладистой, чуть-чуть «отпускала вожжи». Пожилая дама, как никто, умела отвлечь ее от своих обязанностей, и они обе пускались в воспоминания о прошлом, которые их очень сближали. Мадам де Шантелу и бывшая монахиня-бенедиктинка – она собиралась незамедлительно вернуться в монастырь, как только его вновь откроют, – выпивали огромное количество чашек шоколада и кофе, предавались воспоминаниям, обменивались последними новостями. Пожилая дама напрочь забывала падать в обморок всякий раз, когда речь заходила о чем-то ужасном, – жестокие времена Террора помогли ей почти избавиться от этой мании. Терять сознание из-за разбитой вазы – ну что ж, дело хозяйское! – но валиться на ковер, когда дурно пахнущий мужлан рыщет по дому, опустошает погреба да еще грозит отправить вас в тюрьму за сопротивление, – нет, в этом случае необходимо стоять насмерть, смотря врагу прямо в глаза.

Виктория, едва сдерживая ликование, чтобы соблюсти приличия, удалилась вслед за гувернанткой, чтобы немедленно заняться подготовкой к отъезду. А Амелия терзалась сомнениями. Что же ей теперь делать? Как выйти из создавшегося положения? Рано утром прибежал ее друг Адам, и она спрятала его на заброшенной голубятне Варанвиля. Ведь он рассчитывает на ее помощь.

С годами между самой юной из Варанвилей и будущим хозяином Тринадцати Ветров установились заговорщицкие отношения. В них, естественно, не было и намека на влюбленность, не то что отношения Александра и Элизабет. Об этих двух и сказать-то было трудно, то ли они обожают друг друга, то ли ненавидят – так яростны были их ссоры и примирения. Своевольная, властная Элизабет – Амелия охотно признавалась, что не очень ее любит, – всегда считала, что Александр должен стать неким подобием рыцаря из древних легенд, вечным слугой дамы своего сердца. А Александр насмехался над ее притязаниями, хотя иногда, случалось, отдавал им должное.

Как бы там ни было, они сильно привязались друг к другу, и когда юноша покинул родной дом и уехал в Париж, Элизабет сказалась больной– впрочем, начисто отвергла попытки доктора Аннеброна осмотреть ее– и два дня не выходила из своей комнаты. А когда вышла, то все свободное время стала проводить в конюшне, там как раз родился жеребеночек. Она все же согласилась взять у Клеманс пузырек с васильковой водой, та прошептала ей на ухо:

– Попробуйте это средство, хотя, мне кажется, нужно проконсультироваться у доктора, мадемуазель Элизабет. Болезнь, от которой покраснели ваши глаза, может все-таки иметь отношение к медицине. И если это будет продолжаться...

– Не будет.

И действительно, вскоре глаза ее вновь приобрели прежний цвет.

Между Амелией и Адамом не было таких бурных чувств. Они оба были спокойными, склонными к созерцанию, в сезон могли часами ловить креветок или молча наблюдать, как ходит в прозрачной воде форель или крутятся мельничные колеса. Им случалось серьезно спорить, сидя на дереве на одной ветке, о структуре гнезда или о развитии птенцов. Девчушку, правда, в отличие от ее старшего друга не привлекали ужи, медяницы и прочие ползающие твари, исключение, пожалуй, составляли зеленые ящерки.

– Однажды, – сказала она как-то раз, – ты ошибешься и подберешь гадюку...

Адам в ответ улыбался всезнающей улыбкой. Амелия не настаивала. Она с величайшим почтением относилась к своему другу, причем не только потому, что он был на два года старше. Дело вовсе не в этом! Но он знал латынь, а еще лучше греческий! Амелия умилялась, когда он пером или карандашом чертил незнакомые буквы, они казались ей странными криптограммами. Она была уверена, что Адам станет однажды великим ученым, просвещеннейшим человеком своего времени.