Чужестранцы
Шрифт:
Явилась Елена Михайловна Стоцкая, молодая вдова покойного предводителя дворянства. Отец Герасим встретил ее тем же: "Мое почтеньице! Как ваше здоровие?", не вставил только "драгоценное".
– - Здравствуйте. Ух, как здесь хорошо! На улице, батюшка, пурга, страшная пурга!
– - звонко и весело заговорила Елена Михайловна, снимая с головы бобровую шапочку.
– - А главное -- воздуху здесь много. Пища и воздух -- это самое главное дело...
– - Ну, не единым хлебом, батюшка, мы сыты бываем...
– - Это -- всеконечно, всеконечно...
– - А чем еще? Счастьем, любовью... Не правда ли?
– - с лукавым огоньком в глазах торопливо добавила Елена Михайловна.
Отец Герасим вышел из затруднительного положения очень просто: он вынул из глубокого кармана рясы клетчатый платок и стал сморкаться, отклонив таким образом щекотливый вопрос легкомысленной вдовы, которую в душе отец Герасим всегда называл блудницею.
– - Скажите, батюшка, вы верите в спиритизм?
– - Как-с?
– - В спиритизм.
– - Как вам сказать... Всеконечно, с точки зрения богословской, такие занятия не могут считаться дозволенными, но, без сомнения, сверхчувственное наблюдается... наблюдается...
И отец Герасим рассказал случай: у его покойной тещи были часы, которые лет пять не били, но в тот час, как умереть ее мужу, отлучившемуся с требой в соседнюю деревню, -- часы пробили "три", тесть приехал в два, поел окрошки -- дело было летом, дни стояли жаркие, -- а в три скончался.
– - Как объясните такое загадочное явление?
– - разводя руками, спросил отец Герасим.
– - Что же тут объяснять, батюшка? Объелся окрошкой и умер!
– - Тут дело не в окрошке, а в моменте; заметьте: часы пробили три, в три он и опочил...
Но Елена Михайловна не хотела ничего замечать: она смеялась, осыпала отца Герасима искрами своих черных, как уголь, насмешливых глаз и смущала собеседника щекотливыми вопросами.
В комнату вошли еще два члена: один высокий, в серой английской паре, в золотом пенсне, с головой, остриженной бобриком, другой -- массивный, громоздкий, несуразный; первый сейчас же рассыпался мелким бесом перед Еленой Михайловной; красивое лицо его засияло удовольствием, в голосе задрожали какие-то особо-музыкальные баритональные нотки; другой, грузно переваливаясь, сперва подошел под благословение отца Герасима, а потом уже стал здороваться с остальными, холодно и лениво, безразлично к полу и возрасту...
Первый был редактор местной газеты "Вестник", Борис Дмитриевич Сорокин, второй -- купец-благотворитель, Тарасов.
Дольше скрываться в будуаре было уже неудобно, -- и Наталья Дмитриевна пошла к членам. Следом за ней влетел в комнату, с портфелем под мышкой, и Волчанский, запыхавшийся, какой-то растерянный, с беспокойным взором и мокрыми от снега усами и бородкой.
Комната огласилась веселым говором, смехом, шорохом дамских платьев, шагов, стуком выдвигаемых стульев. Вообще, с появлением Волчанского как-то все вдруг словно проснулись и повеселели. Явился еще один член.
Отец Герасим считал, пригибая к ладони пальцы, наличность членов, а потом возглашал: "приступим", но его никто не слушал: все были заняты посторонними разговорами: о городских новостях, о деле Золя, о спиритизме, о "Блуждающих огнях" и других вещах, не имеющих решительно ничего общего с "Мизерикордией".
– - Приступим!
– - гудел отец Герасим, боявшийся, что заседание затянется, и он, как и в прошлую субботу, опять не успеет сходить в баню.
– - О чем нам надо было переговорить?
– -спросила Наталья Дмитриевна секретаря, когда члены уселись наконец вокруг стола.
Волчанский немного насмешливо взглянул в сторону председательницы и начал громко, ясно и уверенно говорить о том, что было постановлено на предшествовавшем заседании.
– - В числе разрешенных вопросов, -- говорил он, -- есть один: о продаже принадлежащей обществу коровы. Постановление наше состояться, господа, не может: корова настолько плоха, что едва ли кто-нибудь пожелает купить ее за назначенную собранием сумму -- 60 руб. Мясники более 35 руб. не дадут. Нашей уважаемой председательнице пришла весьма счастливая мысль: разыграть корову в лотерею. Это именно предложение и подлежит, господа, нашему обсуждению.
Предложение было принято единогласно. Опять начался оживленный обмен мнений по поводу посторонних предметов. Опять послышался смех, восклицания, веселая болтовня Елены Михайловны с редактором. Многие повскакали с мест.
– - Позвольте, господа! Заседание еще не окончено.
Снова уселись. Пока Волчанский излагал наскоро придуманный им вопрос о собирании негодной бумаги, газет и сургучных печатей для продажи этого хлама на фабрики и увеличения таким путем скудных средств общества, -- подписной лист на корову гулял по столу, от соседа к соседу, оставаясь чистым.
– - Виноват... Я не при деньгах, -- сказал о. Герасим, передавая лист купцу Тарасову. Тот вынул из кармана толстый бумажник, молча написал на листе: "от выигрыша отказываюсь. Алексей Тарасов и сыновья" и, положив на бумагу 60 руб., отодвинул ее к середине стола. Правление прервало рассмотрение вопроса о негодной бумаге, и секретарь выразил Тарасову благодарность от имени общества.
– - Какие еще есть вопросы?
– - спросил Тарасов, щелкнув крышечкой массивных золотых часов.
– - Так вот, господа, я и предлагаю обратиться ко всем частным и правительственным учреждениям с просьбою о пожертвовании негодной бумаги, газет, конвертов, сургучных печатей...
Купец Тарасов привстал, молча поклонился всем членам и на цыпочках, с сильным скрипом сапог, вышел за дверь.
– - Имейте, господа, в виду, что у меня в редакции можете получать массу газет, рукописей со стихами и прозой и прочего бумажного хлама, кроме сургучных печатей, относительно которых я...
Все расхохотались. Кто-то усомнился в целесообразности предложения и воскликнул: "игра не стоит свеч!"
Начался горячий спор. Отец Герасим, видя, что заседание затянулось, вышел под предлогом покурить в коридор, а отсюда незаметно -- в швейцарскую и за дверь...