Чтение онлайн

– Кто здесь? – шепотом спросил Иван Иванович. – Кто тут со мной? Кто откликнулся?

Дыхание, выходя изо рта его, обращалось в еле заметный пар.

– Кто здесь? – повторил Рязанов.

Стрелка двинулась.

«Азъ».

– Господин… господин де Гурси?!

«Да».

Рязанов похолодел.

– Не знаю, верите ли мне или же нет, но я приехал, чтобы найти вашего убийцу… – сказал Рязанов, глядя на мелко дрожащую стрелку. – Мне не нужно знать, кто вы такой на самом деле, как ваша подлинная фамилия и откуда вы приехали. Я всего лишь хочу понять, кто и зачем убил вас и ваших близких с такой жестокостью. Я хочу проверить, верны ли мои подозрения…

Стрелка стояла на месте, не двигаясь.

Иван Иванович просидел над планшеткой в задумчивости с четверть часа, иногда пробуя вновь вызвать де Гурси или кого-либо из его близких, но никакого знака более не получил. Собравшись, он покинул усадьбу, аккуратно заперев за собою дверь, и вернулся к Миклашевским. В свою комнату он проник так же незаметно, как и оставил ее; закрыл окно, убрал мокрую одежду, лег и тут же уснул крепчайшим сном, как спят обычно молодые люди, проведшие трудный и непонятный день.

Утро встретило Ивана Ивановича разговорами Миклашевской прислуги, ярким солнечным светом и сытным завтраком, после которого он сыграл с Афанасием Адамовичем и его супругою в такую древнюю вещь, как реверси. Немного выиграв и немного затем проиграв, Рязанов отправился в гости к «рамоли». Миклашевский пожал на его намерение плечами, зато супруга его удивилась:

– Зачем вам? Вовсе неинтересный же человек.

– Знаете ли, нашлись у нас общие привязанности, – поведал Иван Иванович, – касающиеся литературы.

Домик Армалинского, неказистый, чуть покосившийся на левую сторону, располагался в тени двух огромных дубов, а прямо за ним все сплошь заросло бузиною и шиповником, только небольшой участочек был заботливо расчищен. Там и ковырялся с лопатой сам Армалинский, а старенький арап с шилом и дратвою в руках чинил на крылечке башмак – то ли свой, то ли хозяйский. Одет был арап в чистые белые порты и такую же рубаху, на ногах носил лапти.

– Бог в помощь, Илья Ильич! – приветствовал «местного летописца» Рязанов.

– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Иванович! – сказал Армалинский. – А я, представьте, огородничаю. Землица здесь неважная, да и мои таланты по сей части невелики, однако кое-какие томаты вырастил! А также морковь, зелень к столу, кабачки… Пробовали ли вы оладьи из кабачков?

– Не довелось.

– О! Знал бы, сделал бы вам сюрприз, ну да ништо, тотчас велю Секлетее поджарить. И не противьтесь, Иван Иваныч, я и сам проголодался, а вы человек молодой, энергия у вас куда скорее расходуется, стало быть, и кушать вам нужно чаще. Секлетея!

Из дому выглянула старуха и перекрестилась, глянув на арапа.

– Секлетея, сделай нам с Иваном Ивановичем оладушек, будь так добра, – распорядился Армалинский. – И собери на стол, да самовар поставь.

Старуха исчезла, успев перед тем еще раз меленько перекреститься.

– В прошлом году, представляете, вырастил даже баклажаны! – сказал с гордостью Армалинский и неожиданно перешел на французский: – On prepare beaucoup de plats delicieux a base d'aubergine [11] . К сожалению, сей эксперимент удался лишь один раз, потому предложить отведать не могу. Вянут и сохнут. Может быть, в следующем году, если повезет!

Рязанов вспомнил недавнее предупреждение Миклашевского («коли заговорил по-французски, значит, плохо дело»), но стоявший по колено в каких-то зеленых кустиках Армалинский вовсе не походил на умалишенного. Да он и давеча на веранде тоже по-французски говорил, и тоже выглядел вполне нормальным… Про воздух разве не к месту ввернул, но и то – сам с собою, не для беседы.

– Вы, помнится мне, французским языком владеете? – осведомился Армалинский, точно подслушал мысли Рязанова.

– Разумеется, Илья Ильич.

– Тогда вам легко станет меня понять. Практикуюсь изредка… On ne pourrait trop le repeter [12] . Все же нужно заканчивать с огородом, – сказал Армалинский, глядя на гостя. – Идемте в дом, я только умою руки.

Арап все так же возился с башмаком, не обращая никакого внимания на гостя. Работал он умело, на зависть иному сапожнику.

– Моисей! – позвал Рязанов.

Арап поднял голову, посмотрел на него умными глазами, огромные белки которых были испещрены страшными кровавыми прожилками, и вздохнул.

– Тебя зовут Моисей?

Арап снова вздохнул, показал зачем-то шило и дратву и вернулся к своему занятию.

– Ровным счетом ничего не понимает, господин Рязанов, – с сожалением констатировал незаметно подошедший Армалинский. Рязанов только сейчас увидел, что «рамоли» бос, порты его засучены, а ноги испачканы землею. Так он и в дом пошел, с грязными босыми ногами, но тщательно, с медицинской старательностью, умыв перед тем руки. – Разве что интонации… Глядит смышлено, собака собакою.

Внутри дома Рязанов обнаружил именно то, что обнаружить ожидал: разбросанные тут и там книги, старую мебель с протершейся обивкой, большое бюро, целых четыре барометра на стене, физические приборы, микроскоп, различные банки и плошки – пустые и заполненные чем-то мутным, что Иван Иванович разглядывать поостерегся. Русская печь, свойственная более крестьянским избам, говорила о не бог весть каком богатстве хозяина, коли он не построил голландки. Споткнувшись о раскрытый том, Рязанов поднял его и повертел в руках – это оказались изданные в Лондоне «Очерки по истории Ренессанса» Патера, из чего вышло заключение, что хозяин дома читает по-английски. Описанные Миклашевским белые мыши «с красным зраком» тоже присутствовали – возились в деревянных клеточках с проволочными прутьями, которые напомнили Ивану Ивановичу поделки еврея со станции.