Что было, что будет...
Шрифт:
– Я все же надеюсь, что папа поедет, – тихо сказала Олимпия. – Там будет весело!
– Нет, мама, он не поедет, – возразил мальчик и с серьезным видом покачал головой. – Я думаю, не надо им ни в какой свет выходить! – Макс округлил глаза. – Пусть лучше дома сидят!
Этот накаленный спор так взволновал Олимпию, что теперь она и сама не знала, как отнестись к полученному приглашению.
Глава 2
Олимпия решила поговорить со своим бывшим мужем безотлагательно. По крайней мере, она подготовит почву и постарается выяснить, какова будет его реакция. В понедельник она с работы позвонила Чонси. Олимпия не стала вдаваться в подробности, а лишь сказала, что Вирджиния в восторге от полученного приглашения, а Вероника вряд ли захочет появиться на балу. И прибавила, что, скорее всего, она не изменит своего решения.
А этим же утром за завтраком разразился еще один скандал. Вероника заявила, что, если мать будет настаивать на ее участии, она переедет жить к бабушке Фриде. Как ни странно, Гарри поддержал ее, а потом еще и подлил масла в огонь, заявив, что и Вирджинии нечего делать на этом балу, так что Джинни ушла в школу вся в слезах, успев перед уходом заявить отчиму, что ненавидит его. В результате вся семья оказалась ввергнута в гражданскую войну.
Накануне вечером Вирджиния позвонила брату. Тот с пониманием отнесся к тому, как восприняла предстоящий бал Вероника, однако же встал на сторону матери и Джинни и сказал, что быть на балу должны они обе. Все их двоюродные и троюродные сестры в Ньюпорте уже прошли через это, к тому же Чарли, как и Олимпия, прекрасно понимал, как расстроится отец, если Вирджиния с Вероникой проигнорируют свой первый светский бал, участие в котором было их законным правом и, более того, непреложной обязанностью.
Одним словом, было совершенно непонятно, как можно было урегулировать эту ситуацию таким образом, чтобы все остались довольны.
Олимпия и Гарри практически не разговаривали, когда уходили сегодня на работу, что, вообще-то, было само по себе редчайшим случаем. Они бы и сами не могли вспомнить, когда ссорились в последний раз. Но сейчас война разгорелась нешуточная.
Олимпия хорошо знала своего бывшего и правильно просчитала его реакцию. Чонси завелся с первой же фразы:
– Олимпия, да у тебя не дом, а шайка бунтарей левацкого толка! Вы чему там детей учите, если Вероника воспринимает традиционный бал дебютанток как наступление на права неимущих? Какое-то сборище коммуняк! – разорялся Чонси.
Другой реакции от него Олимпия и не ждала.
– Чонси, я тебя умоляю, они же еще дети! Легко впадают в эмоции. Вероника у нас всю жизнь стоит на защите униженных и обездоленных. То она – Че Гевара, то – Мать Тереза. Повзрослеет – образумится, а пока она так самовыражается. Думаю, что семи месяцев ей хватит, чтобы успокоиться. Главное – сейчас не устраивать из этого шума. Начнем на нее давить – она упрется. Так что прошу тебя, прояви выдержку и благоразумие!
Кто-то в этой ситуации и впрямь должен был сохранять здравомыслие. Но Чонси, конечно же, такая роль не устраивала, что, впрочем, не стало для Олимпии неожиданностью.
– Ну, вот что, Олимпия, позволь тебе объяснить, как я ко всему этому отношусь, – как всегда высокопарно и назидательно, изрек он. – Я не намерен мириться с тем, что у меня растет дочь-революционерка, и считаю, что такие поползновения надо душить в зародыше. Я ни от кого не потерплю этой левацкой бредятины, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Если она считает невозможным для себя появление на Аркадах, я откажусь платить за ее обучение в Брауне. Может вместо колледжа ехать рыть канавы в Никарагуа, или Сальвадор, или куда ей больше нравится, тогда и посмотрим, придется ли ей по нраву жизнь политического радикала. А станет вести такую жизнь, еще и в тюрьме может оказаться!
– Ни в какой тюрьме она не окажется, Чонси, не говори ерунды! – в отчаянии воскликнула Олимпия.
Ее бывший муж был настоящим столпом американского общества – упрямым и непримиримым. Никакие демократические преобразования не могли поколебать его убеждений. Может быть, в этом и крылась причина радикальных взглядов Вероники, это была ее реакция на образ жизни ее отца. Больших снобов, чем Чонси и его новая жена, было трудно найти, они оба были искренне убеждены, что у всех есть пони для игры в поло – или, по крайней мере, должны быть. Они вообще считали достойными своего внимания и общества исключительно аристократов, занесенных в Социальный реестр. Это был их критерий общественной значимости, а обычные люди для них попросту не существовали.
Олимпии, как и Веронике, воззрения Чонси были абсолютно чужды. Жизненная позиция Гарри была ей близка гораздо больше, хотя и он сейчас повел себя не самым разумным образом.
– Просто у твоей дочери обостренное чувство социальной справедливости, и я не вижу в этом ничего плохого. Надо только дать ей успокоиться, а там она и сама увидит, что никто от ее выхода в свет не пострадает и обиженным себя не почувствует. Обычный светский раут, а для них – веселая вечеринка. Я тебя умоляю, не затевай с ней никаких дискуссий! Если ты только заикнешься об оплате обучения, она вполне может выкинуть какую-нибудь глупость и откажется идти в колледж.
Но Чонси, похоже, ее не слышал и гнул свое:
– Вот тебе результат брака с евреем-радикалом! – Слова бывшего мужа больно ранили Олимпию. Олимпия замерла. Господи, неужели Чонси способен сказать такое вслух?!
– Что ты сказал? – ледяным тоном переспросила она.
– Ты слышала! – отрезал Чонси, не пытаясь смягчить свою резкость.
Иногда Чонси становился похож на героев фильмов тридцатых годов – спесивых и самодовольных. Такого откровенного чванства в приличном обществе теперь уже не увидишь – люди стали считаться с переменами в обществе и вести себя по крайней мере осторожнее. В этом отношении и Чонси, и Фелиция представляли собой редкие экземпляры.
– Никогда не смей говорить мне ничего подобного! Ты и мизинца его не стоишь. Теперь я понимаю, почему Вероника стала такой – она ни за что не хочет быть похожей на тебя. Господи, ты вообще когда-нибудь давал себе труд заметить, что вокруг тебя живут и другие люди, и они ничуть не глупее тебя, они работают, не в пример тебе!
Чонси в жизни не знал, что такое работать по-настоящему. Сначала он был сыном богатых родителей, потом стал проживать наследство, а теперь, как догадывалась Олимпия, кормится с фондов своей жены. Праздная публика, праздная жизнь, одни сплошные амбиции. Может, отцовское пренебрежение ко всему и ко всем и его чванство и пытается искупить Вероника?
– Да ты просто лишилась рассудка, Олимпия, когда перешла в их веру! Никогда не мог понять, как ты смогла на это пойти. Ты же из семьи Кроуфорд!
– Нет, я из Рубинштейнов! – гневно возразила она. – И я люблю своего мужа! Мой переход в его веру был для него очень важен. А тебя это никак не касается! Моя вера – это мое личное дело, ты к этому никакого отношения не имеешь.
Она кипела от негодования и обиды. Неужели этого человека она любила?! Какое счастье, что она встретила Гарри!