Чокнутые
Шрифт:
– Подслушать бы, как там, чего… - тосковал Тихон.
– Придумали же для глаз подзорную трубу… Неуж нельзя и для ушей чего выдумать? Насколько легче работать было бы!..
Родик сказал:
– Протянуть такую проволочку… на одном конце коробочка, на другом - трубочка. В коробочку говоришь, в трубочку слушаешь…
– Нет, - возразил снизу Пиранделло.
– Проловочку всегда заметно. Каждый дурак подойдет и оборвет. И все.
– Правильно! Уж если мечтать - так ни в чем себе не отказывать!
– сказал Родик.
– Никакой проволочки! Все исключительно через атмосферу, по воздуху… Я в Москве говорю: «Маша!» А Маша мне из Петербурга: «Слушаю!»…
– Ох, чует мое сердце, неладно там… - тревожно произнесла Маша и показала на окна Сената.
И снова коридоры Сената. Снова табличка: «Комиссия по устройству железных дорог».
В зале, тоже смахивающем на зал суда, чуть поодаль от трибуны страдал Отто Франц фон Герстнер, а с трибуны вещал граф Татищев:
– Климатические условия нашей страны послужат сильным препятствием к этому разорительному для населения России нововведению! И потому устройство железных дорог считаю на несколько веков преждевременным!..
Чиновник пробрался к Татищеву, положил перед ним бумагу:
– Письмо графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту проекта Герстнера…
– Отнесите это в «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера», - обозлился граф.
– Пусть там и решают!..
А на набережной томительное ожидание короталось болтовней:
– Надо было и мне туда, с Антоном Францевичем! Представился бы кем-нибудь пофигуристее, наврал бы с три короба, и пропустили бы как миленького, - вздохнул Родик.
– Что же вы, Родион Иванович, думаете, что тама наших людей нет?
– усмехнулся Тихон.
– У нас, в Третьем жандармском, вас все знают как облупленного.
– Это еще откуда?
– Из донесений моих.
– А про меня знают?
– крикнул снизу Пиранделло.
– Неужто нет.
– И чо?
– А ничо. Смеются с тебя.
– И про меня, Тихон?
– улыбнулась Маша.
– Про тебя, Манечка, даже в Академию наук запрос посылали. Ты для их
– явление!
– Так уж и в академию… - усомнился Пиранделло.
– Ну ничего, окромя гирь и козы!
– рассердился Тихон.
– Да на нашу тайную службу такие люди работают!.. И ученые, и литераторы, и торговый народ, и даже несколько графьев!.. И все без денег - исключительно из соображений ума и патриотизьма!..
Чиновник приоткрыл дверь с табличкой: «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера» и прошмыгнул к светлейшему:
– Ваша светлость… От графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту железных дорог Герстнера…
– Спасибо, братец. Иди с Богом.
– Меншиков неторопливо стал разрывать документ на мелкие кусочки.
Эта зала больше всего напоминала судилище.
– Продолжайте, граф, - махнул рукой светлейший.
Потоцкий воздел руки к небу и со страстью провинциального трагика закричал с трибуны:
– Железные дороги помешают коровам пастись, а курам нести яйца!.. Отравленный паровозом воздух будет убивать пролетаюших над ним птиц… Сохранение фазанов и лисиц станет более невозможным! Дома по краям дороги погорят, лошади потеряют всякое значение! Сей способ передвижения вызовет у путешественников появление болезни мозга… Эту же болезнь получат и зрители, взирающие на такое передвижение со стороны!.. И вообще, путешествие будет страшно опасным, так как в случае разрыва паровоза вместе с ним будут разорваны и путешественники!..
Тут Герстнер поднялся и стал снимать развешанные чертежи, диаграммы, эскизы. Когда он сворачивал их в трубку, руки у него тряслись. Но он спокойно пересек зал, открыл дверь и, обернувшись к светлейшему, сказал всего лишь одну фразу:
– А все-таки она вертится…
И так захлопнул за собой дверь, что мелко изорванные клочки письма в защиту его железных дорог, подхваченные порывом сквозняка, поднялись в воздух словно стая снежинок…
Так же спокойно Герстнер пересек набережную и с окаменевшим лицом стал раздавать свои личные вещи: Родику - брегет, Маше - медальон, Тихону - тощий бумажник…
Скользнув по их лицам отсутствующим взглядом, Герстнер влез на парапет, прижал к груди проект и рулон чертежей, вздохнул и сказал хрипло:
– Прощайте. Мне незачем больше жить.
И бросился в темные воды Невы.
– Федя!!!
– резко крикнула Маша.
Доивший козу Федор снизу увидел летящего над собой Отто Франца фон Герстнера и мгновенно поймал его в свои могучие объятия, не дав ему достигнуть губительных невских вод.
Наверное, Герстнер истратил слишком много душевных сил, чтобы умереть достойно, и теперь, будучи лишенным возможности отойти в мир иной, рыдал, кричал и бился в истерике:
– Не хочу жить… Не хочу! Варвары!.. Варвары!..
Пиранделло прижимал его к широкой груди, шептал по-бабьи:
– Ну, будя… Ну, уймись, Антон Францыч… Будя…
– Антон Францевич! Миленький, родненький!..
– причитала Маша.
– Жизни себя решить - грех-то какой!.. Все будет хорошо! Вот увидите.
– Манечка знает, что говорит… - лепетал испуганный Тихон.
– Успокойтесь, Антон Францевич!
– кричал Родик.
– Немедленно успокойтесь!..
– Хорошо, - вдруг сказал Герстнер, лежа в руках Пиранделло.
– Я останусь жить. Но пусть погибнет мой проект. Он никому не нужен.
Герстнер дрыгнул ногами и швырнул в воду чертежи и проект.
– Пиранделло! Держи Антона!!!
– завопил Родик.
Одновременно в воздух взвились четыре тела, одновременно в воду шлепнулись Родик, Маша, Тихон и коза Фрося…
В апартаментах Герстнера на протянутых веревках сушилась мокрая одежда спасателей, чертежи, эскизы.
Завернувшись в скатерть, как в тунику, Маша проглаживала утюгом чью-то мокрую рубаху.
У жарко натопленной печи сушилась обувь, грелся голый Тихон в одной набедренной повязке. Его кремневый пистолет пеньковыми веревками был приторочен под левой подмышкой точно так же, как через полтораста лет станут носить оружие тайные агенты всего мира…