Чейзер (Chaser)
Шрифт:
Закончив клеить, Мак с минуту смотрел на буквы, затем бросил кисточку на тряпку и вздохнул. Эту ночь он вновь проведет в каюте один, покачиваясь вместе с палубами, вторя движениям водной поверхности безымянного моря, утопая в безвременном пространстве. Вдали от мира, вдали от дома, в котором почему-то больше не мог находиться.
Закрепит лодку, посидит, посмотрит на закат, уйдет от мыслей в полную тишину. Жаль только тишина не избавляла от постоянной тягучей боли, засевшей в груди. От мыслей он уходить научился, а от нее — нет.
Ничего… Пройдет время. Не избавится, так привыкнет.
Привязанная к вертикальной лестнице лодка осталась разговаривать с волнами; на дне, завернутая в тряпку, лежала кисточка; заберет ее, когда в следующий раз поедет к берегу, и там выкинет — она свое отработала.
Поднявшись на палубу, Мак долго стоял, смотрел, как вздымаются и опускаются водные гребни, чувствовал прохладу металлических перил и высасывающую остатки тепла душевную тоску.
В этот момент «не думать» получалось плохо.
Чудесный вечер — тихий, спокойный, — изумительный закат, пропитанный солью ветерок. Прекрасный вечер для двоих. Насмешка над жизнью для одного.
(Julie Zenatti — A Quoi Ca Sert)
Следующие две недели Лайза работала на износ: создавала не шедевры, но качественные проработанные дизайны, а вечерами повадилась рисовать для себя. Купила в магазине бумагу, набор разноцветных карандашей и под светом лампы, свернувшись в кресле, чиркала наброски: какие-то прорисовывала детально, какие-то оставляла в виде контуров и линий, другие и вовсе смотрелись карикатурами.
Вот они с Маком несутся по ночной дороге, и тьму рассекает мощный свет фар. На обочине указатель на Делвик, впереди ночной затянутый облаками горизонт. А вот она, смешно развалившаяся на кровати, смотрит на ту самую картину, рядом тумбочка и подносик с иглами. Тогда ее собирались колоть. Иглоукалывать.
А вот стоящий в гараже Мираж, а над ним склонился обнаженный торс Мака. Чтобы получить нужный рельеф, мышцы пришлось штриховать с особой тщательностью, от усердия Лайза даже высунула язык, и чтобы добиться достоверности, нашла и проштудировала книгу по анатомии.
Во время набрасывания очередного рисунка, рядом всегда лежали "Триста позиций для гурманов Любви"; их она не открывала — только изредка касалась пальцами. И лишь в моменты прорвавшегося через плотину отчаяния позволяла себе перелистнуть страницу или две, чтобы тут же закапать их слезами.
Вместе с набросками писала и записки — в каждой по несколько слов.
«Твой кофе куда лучше моего. Как он назывался?»
«А ты умеешь рассказывать сказки на ночь?»
«Купила новую блузку. Долго думала, где прорезать дырки…»
«Мне без тебя холодно. Я не жалуюсь… я держусь…»
«Давай переделаем дизайн спальни наверху? Двуспальная кровать там смотрелась бы лучше».
«Хочется знать, где ты сейчас. И почему я не “Чейзер”?»
«До сих пор не знаю, услышал ли ты меня тогда…В суде».
«Люблю тебя, Мак».
Рен записки передавать отказался, Лагерфельд тоже.
Отказалась, расстроившись, и Элли, объяснила нежеланием причинять им вред. Ведь узнает Комиссия — накажут обоих.
Лайза согласно кивала, все понимала, а по вечерам писала новые записки.
Один раз она попыталась доехать до безымянного моря — отчаянно хотелось посидеть на его берегу, — но Мак оказался прав: дороги на карте не обозначили, и Лайза, покружив по окрестностям, была вынуждена повернуть домой. В тот вечер она долго не могла справиться с острым приступом тоски, а наутро попыталась записаться в местный яхт-клуб, где ей отказали по причине того, что у нее, собственно, яхты-то и не было.
Несмотря на желание забыть о датах, одну из них Лайза помнила очень хорошо и в пятницу вечером, надев коктейльное платье на тонких бретельках, поехала в ресторан, чтобы символично ее отпраздновать. Села посреди богато и изысканно украшенного зала и, не обращая внимания на сидящие вокруг пары, заказала бутылку хорошего вина.
Подняла бокал, мысленно представила напротив невидимого собеседника, улыбнулась.
— Сегодня был бы месяц, Мак. Месяц, как мы знакомы. За нас.
Она успела допить второй бокал, когда напротив, без приглашения, уселся одетый в дорогой костюм хлыщ и с елейной улыбкой произнес:
— Такая дама и одна! Так не пойдет. Уважаемая, выпьем вместе? Очаровательное, кстати говоря, у вас тату!
Лайза плеснула в него водой из стакана. Прямо на дорогой костюм и зализанные по пробору волосы.
Добралась на такси домой.
В накатившем остервенении весь вечер рисовала на огромном ватмане яхту, а закончив, порвала картину на несколько частей.
Сползла на пол, прижалась спиной к дивану и долго сидела среди бумажных обрывков, прижав ладонь к потерявшему искру «тату».
На следующий день пришла «повестка» — приглашение посетить Комиссию, чтобы удалить с «кожного покрова Печать».
Лайза ее проигнорировала.
Как проигнорировала и вторую, что пришла днем позже. А на раздавшийся по мобильному звонок довольно грубо ответила, что остатки Печати удалять не желает и просит оставить ее по этому поводу в покое. Кто бы ни находился по ту сторону вызова, удивленно крякнул и сообщил, что ее пожелание примут к сведению.
Звонков больше не поступало.
Еще сутки Лайза сжимала зубы и с нескрываемым злорадством выстраивала разнообразные планы мести представителям Комиссии, если те вдруг пожелают заглянуть к ней домой и настоять на удалении драгоценного рисунка, но домой никто не пришел.
На следующее утро она нашла под дверью круассаны от соседа и выкинула их в мусорку, а по пути на работу размышляла о том, как отреагирует шеф, если в очередном дизайне обнаружатся обои с черепами.
Душу продолжали терзать то боль, то всплески агрессии, и Лайза усилием воли прилепила на лицо улыбку — улыбку-оскал, при виде которой люди предпочитали держаться подальше.