Четвертый кодекс
Шрифт:
Несколько раз он руками лечил всякие хвори у товарищей по бараку. Он не помнил, когда в нем появилась эта способность – точно, уже после удара по голове и больницы. Просто знал, что, если положит на стонущего человека руки, тому станет легче. И делал так, не особо задумываясь ни о природе своей способности, ни о том, что эти случаи заставляют окружающих людей смотреть на него иначе, чем на всех прочих.
Еще он часто наперед знал, что будет. Когда хромой дядька Моники застукал их вдвоем и набросился на него с дикими немецкими ругательствами и огромной палкой, Женька только посмотрел на него, зная, что тот сейчас остановится, опустит палку, повернется и молча пойдет прочь. И ни слова потом никому не скажет об этом случае. Так и вышло. Подобные вещи бывали с Женькой не так чтобы часто, но – бывали.
И он все время видел сны. Засыпал, зная, что спит, а во сне имел волю: мог, например, поднести к лицу руки и рассмотреть их, мог куда-то пойти, вернее, поплыть сквозь пространство, как бывает с сонным сознанием. Но это были не обычные невнятные видения – пережеванная подсознанием реальность. Это и была реальность – иная.
Иногда он попадал так в какие-то совсем невероятные места, если их вообще можно так называть. Там не было ничего, кроме буйных красок, каких-то циклопических разноцветных слоев бытия, которые переплетались и смешивались, непрерывно образуя новые узоры, словно он оказался внутри огромного калейдоскопа.
Это было грандиозно, ужасно и захватывающе, но, когда ему надоедало вариться во вселенских энергетических потоках, он просто засыпал среди них – засыпал во сне. И шел в одно из знакомых мест. Иногда отправлялся проведать родителей и братьев. Он видел их в реальном времени, слышал их разговоры и знал, что они живы и где сейчас находятся. Но сам показаться им не мог.
А другой раз это был какой-то древний город. Женька, любивший в школе уроки истории, знал, что древний. Постройки, люди, которые его там окружали, вещи – все говорило об этом. И еще там повсюду были знаки, которые он в раннем детстве автоматически выводил на листе. В этом сне сна Женька, который был в том городе великим человеком, прекрасно понимал их смысл и сам писал их. Но когда просыпался, начисто забывал, что они значат.
В том городе с ним происходило много чего, большая часть из этих событий просто не отпечатывалась в его детском сознании. Но во сне он был взрослым, сильным, умным. И очень печальным. Это ощущение преследовало Женьку и наяву.
А в другие разы он отправлялся и в вовсе уже невероятные места. Под нездешним небом, на берегу какого-то странного моря, где люди строили необычные здания… Да, собственно, и не люди, а… Женька не знал, кто это, но они точно не были людьми. И он был одним из них.
А потом он оказывался в воде, и плыл, и дышал – свободно, словно рыба. А может, и правда ею был. Но даже для рыбы это было очень-очень необычное пространство… Иной раз он прямо оттуда попадал в не менее странное – какие-то затопленные пещеры, с потолков которых свисали причудливые наросты и что-то похожее на веревки и канаты.
И еще он очень часто видел некую женщину, важную для него женщину. Он знал это, но ему ни разу не удавалось рассмотреть ее лицо – оно, казалось, четко просматривалось, но он никак не мог зафиксировать в сознании его черты.
– Arbeit, schweine!*
Женька очнулся от мыслей, нахлынувших на него, как всегда, в самый неподходящий момент, и поудобнее ухватился за ручку тяжеленного ящика, который надо было загрузить в кузов грузовика.
Он не взглянул на орущего и брызгающего от ярости слюной херра Андреаса, управляющего поместьем. Тип был крайне неприятный и подлый, ненавидимый и остабайтерами-русскими, и цивильарбайтерами-поляками, и местными немцами.
Чтобы не глядеть на гнусную физиономию, Женька сосредоточился на ящиках. Двор особняка был завален ими. Их надо было погрузить на четыре грузовика, но, похоже, все туда не войдут, что прибавляло ярости желчному управляющему. За процессом погрузки флегматично наблюдали два десятка эсэсовцев у мотоциклов с пулеметами. Сам барон фон дер Гольц, сухой и подтянутый, в форме штандартенфюрера СС, курил сигару и обозревал происходящее через монокль из огромного окна гостиной второго этажа.
Ящики из дома все тащили и тащили. Женька знал, что в них: Моника, среди других деревенских девушек, несколько раз прибиралась в доме херра барона и рассказывала о множестве странных и, видимо, очень старых вещей, которые хранились в стеклянных витринах. Когда она описывала эти жуткие фигурки, потемневшие сосуды и камни с непонятными надписями, Женька, понимавший, что все это какие-то древние находки, страстно желал их увидеть.
И вот они были рядом с ним, но по-прежнему недоступны. И сейчас их увезут неведомо куда.
В небе послышался рев самолетов.
«Наши», – подумал Женька.
Эсэсовцы рассеянно посмотрели на небо. Все тут уже привыкли к волнам советских самолетов, бомбивших крупные объекты и не обращавших внимания на небольшое поместье.
Но это были не бомбардировщики.
– Achtung! Schwarzer Tod!** – раздался тревожный крик, и солдаты кинулись врассыпную.
Да, это были два штурмовика ИЛ-2, и немцы называли их «черная смерть». Не зря.
Возможно, это звено находилось в свободном поиске, и, за неимением более достойной цели, занялось группой эсэсовцев на мотоциклах во дворе барского дома. А может, кто-то навел их на смазывающего пятки салом штандартенфюрера – Женька этого так никогда и не узнал.
Самолеты прошли над усадьбой на бреющем полете и сбросили фугасы. Солдаты успели сделать по ним несколько очередей из автоматов. И тут начались взрывы.
Женька осознал себя лежащим на спине в глубине двора. Несколько минут он ничего не соображал. Сознание привычно увлекло его в мир перемешивающихся цветных волн. Но он быстро вынырнул оттуда.
На нем лежал еще кто-то – это было первым, что он почувствовал, вернувшись в страшный мир. Хаотично задергал руками, пытаясь освободиться от тяжести. Стало легче. Юноша поднялся и осмотрелся.
Звуков он не слышал и видел плохо, но ужас произошедшего был очевиден.
Штурмовики отбомбились и ушли на базу. Двор был затянут дымом и клубами пыли. Грузовики горели. Одного вообще не стало. Горела и половина усадьбы. Ее крыша обрушилась внутрь, все окна вылетели – в том числе и огромное, за которым только что маячил херр барон. Оттуда вырвался язык пламени.
Везде по двору валялись разбросанные разбитые ящики. И тела – эсэсовцев и работников. Кто-то стонал, пытался подняться, другие лежали неподвижно.