Чтение онлайн

Давно его таким никто не видел. Да как давно?!

Он никогда таким и не был. И не сказать, что понтовался урка: больно все натурально получалось, и за правду принять… какая правда у вора?

Водитель такси, лихой парень с косой ухмылкой поперёк наглой рожи, взял из рук Дьяка деревянный чемоданчик с барахлом, открыл дверцу машины. Там, на заднем сиденье, лежала медвежья шкура.

— Надолго покидаешь, Никанор? — спросил идущий к штабу старшина Холобудько и сам подхохотнул собственной шутке.

Уже наклонившийся Дьяков поднял глаза, свинцовый взгляд через плечо не успел найти шутника, а старшина уже шагал, бодро отмахивая правой рукой с зажатой в ней газетой «Правда».

— Боле не приеду, — ответил в спину Холобудько Никанор Евстафьевич, плюнул и добавил со вздохом, — не ждите…

Машина тронулась. Он долго и безучастно молчал, даже проскочившая под самым колесом лиса не вызвала в нём никаких видимых ощущений. Вор сохранял блаженное состояние несчастного человека до тех пор, пока очертания Кручёного не растворились в голубой прозрачности дня. Тогда он сказал:

— Везёшь меня в Сусуман.

Водитель дал по тормозам, непонимающе уставился на дремлющего вора.

— Разговор шёл только за Магадан, Дьяк…

— У меня появился хозяин? — голос обрёл опасный холодок. — Кто может знать, куда мне ехать? Чо молчишь? Я же не дознаватель. Кто?!

Таксист больше не упрямился. В нем уже ничего не осталось от того знающего себе цену молодца, что небрежно вышел из новой «Волги» у ворот зоны. Он стал другим, послушным человеком, осторожно поворачивающим руль влево…

Никанор Евстафьевич передумал ехать в большой город: вольные нравы, суета, полно всяких неожиданностей. К тому же суки, желающие поквитаться с Упоровым, уже там. Пусть себе разбираются. Сам мозги ломает за свои шаловливые грабки.

«Отрубить могут… Для их предела нет. И поделом! — вдруг озлобился вор. — Ишь, чо удумали, босяки: голову киркой мне проломить! Фунт бы хряснул! Тому любой закон не указ. За брательника мечтал поквитаться, полудурок. Вадим тоже не больно путёвый, но… ручной. Куражу в ем многовато, хитёр… тебя от неволи избавил. М-да… С ем дела иметь можно».

Душа теплела. Вор собирался жить. Он даже увидел лицо бывшего штурмана, затушёванное туманной рябью.

Остановил мысли, довольствуясь полной пустотой. Снова вздохнул по-стариковски глубоко, не заметив быстрого, услужливого взгляда водителя.

«…С ем дела иметь можно. Одно худо — долю вернуть придётся. Пущай бобром себя почувствует, тогда мышью быть не захочет. Прикормится, от кормушки куда побежит? За ем душок гуляет, будто ложит втихаря морячок. По злобе мог слух родиться, а коли и правда, чо за бывшего комсюка ручаться, а замаранный сам на себя не понесёт».

Он был уже не мстительно трезв, погружаясь в игру практического воображения. Все складывалось так, как оно и было задумано. Церковное золото — в руках Львова, из этих рук не уплывает. За царские монеты от европейских коллекционеров получена настоящая цена.

Остальному богатству лежать до срока под надёжным фундаментом старого храма в благодатной Грузии. Оно обеспечит спокойствие тех, кто ведёт воров по тайным тропам изнанки жизни, бережёт их от ереси честного труда и сам готов недрогнувшим взойти на костёр правосудия.

Что ж делать с Фартовым и почему он торчит в твоих мыслях? Не такой, как все… Сосредоточиться мешало неясное ощущение вины. Но ты же никогда не был виноватым. Не знаешь, что это такое. Впрочем, однажды состоялась казнь, пришлось поделить вину между собой и казнённым. Тогда тебя словно разорвали на две части, и ты, необыкновенно расстроенный, прозевал боль разрыва.

Художник, иконописец, который рисовал иконы с такой чудесной благостью, что им верили даже атеисты, сказал однажды в сушилке:

— Понимаете, какой ужасный этот созданный революцией мир, если воры в нём — народные герои?!

Он жил чистым, белым чувством творца, им оценивал бытие, но не имел слуха на опасность. Заколотый в сумерках у туалета, Яков Михайлович улыбался бережно принявшей его смерти. Печальный Никанор Евстафьевич попросил отца Кирилла отслужить молебен за упокой души раба Божьего и распорядился опустить им же посланного убийцу до уровня дырявого «петуха».

Вор не желал гибели человека, так искренне презиравшего большевиков, однако не сумел простить подобного отношения к своим серым братьям.

Талант опасен, особенно такой неосторожный…

Фартового лучше прикормить, чтоб опосля по пустякам не каяться.

— Эй, как тебя кличут, хлопец?!

— Степаном, Никанор Евстафьевич.

— Вот что, Степан, поворачивай на Магадан. Не будем огорчать твоих хозяев: они, поди, строгие?

За зоной бригадира ожидала дюжина теперь уже бывших зэков. Вадим помахал им рукой:

— Обождите! Я, как-никак, человек семейный.

Сбросил с плеч вещмешок, шагнул к ней, тоненькой и озябшей на промозглом ветру. Трогательно сжавшаяся, она была очень похожа на ту зеленоглазую девчонку, стоящую перед ним в дровянике, где он прятался от смерти, с зажатым кулачком, из которого на земляной пол и огромные подшитые валенки капала тягучими каплями кровь.

— Ну, здравствуй, чудо моё! Спасибо тебе! Ты вынула меня из этой грязи.

Натали пыталась не заплакать, только кивнула, скривив накрашенные губы. Слезы всё-таки появились сами. Без спросу, как случайные гости. Они похищали из его души счастье, и ему захотелось всплакнуть самому.

— Будет хныкать. Мы больше не расстанемся.

Ей не дались слова, она опять кивнула в ответ, забавно сморщив нос.

— Видишь, я вернулся. Бог даст, через полгода увезу тебя из этой страны. Катись оно все к чертям! Захлопнем двери — не обернёмся!