Чтение онлайн

Тут он понял, что ошибся. Это был не кто-то, а что-то. Ослепительное свечение пескамня затмевало следы, исходившие от пучка линий, погребенных под песком. Сорвав маску, Роб побежал туда.

– Здесь, – сказал Роб. – Копайте.

Упав на колени, он начал разгребать руками песок. Глоралай стала делать то же самое, затем к ним присоединился Палмер.

– Что мы ищем? – спросил Палмер.

– Тут закопан костюм. К нему ведут провода… вот они! – Он нашел пару проводов и выдернул их из песка. – Режьте!

– Нож! – крикнул Палмер Нэту. Тот пошел на кокпит за ножом. Палмер повернулся к Пелтону, стоявшему на носу. – Прикрой нас!

Кивнув, Пелтон уставился в прицел. Нэт бросил нож, и тот вонзился в песок в полуметре от Палмера, который, прищурившись, взглянул на босса, схватил нож и перепилил провод. Роб увидел, как пескамень обрушился и горящие угли провалились под поверхность пустыни. Он ждал, что оттуда выскочит дайвер и набросится на них, но ничего не произошло. Палмер побежал в ту сторону с ножом в руке. Добравшись до края ямы, он застыл, в ужасе глядя на остальных, а потом прыгнул вниз.

Роб и Глоралай побежали следом за ним. Когда они оказались рядом с ямой, Палмер уже поднимал из дыма и пепла тело Лилии. Среди остатков пескаменной коробки были еще четыре или пять тел: остатки одежды и плоти, сожженных упавшими сверху углями. Палмер что-то кричал, обращаясь то ли к Лилии, то ли ко всему миру, то ли к ним обоим. Он вынес ее из дыма, положил на землю, упал на колени и зарыдал. Глоралай вскрикнула и закрыла рот рукой. Проследив за взглядом Глоралай, Роб увидел ее брата Мэтта – неподвижного и мертвого. Глоралай и Коннер соскользнули по склону провала, устремляясь к телу.

Роб не мог на это смотреть. Он направился к Палмеру, чувствуя, как сердце разрывается на тысячу частей, и тут услышал кашель и стоны Лилии, а затем увидел, как она пытается сесть.

Аня сидела одна на носу сарфера, рассекавшего песок. Сарфер с Дарреном и его командой шел примерно в миле впереди. Она потеряла из виду сарфер Генри, парус которого скрылся за горизонтом на юго-востоке. Генри направлялся к оазису один. Аня отказалась ехать туда и даже подралась с Генри, который пытался заставить ее подняться на борт его сарфера, – она злилась на них обоих за то, что тело Джоны остается здесь. Отцу пришлось уступить. Теперь она смотрела на скользившие под ней дюны, чувствуя, как рвется ее связь с этим миром, связь с ней самой.

В каком-то смысле будущее выглядело еще более неопределенным, чем после гибели Эйджила. Когда ее дом разрушили, казалось, что она сможет жить в другом месте с отцом, закончить школу, получить работу, найти себе мужа, несмотря на горе и тоску. Но теперь все рухнуло. Она не понимала, где она, кто она, кто ее отец.

Он убил Грэхема у нее на глазах – выстрелил ему в голову так же легко, как срывают цветок. Поступок отвратительный и жестокий, но только не для отца. Аня слышала, как он угрожал Грэхему, когда того вытаскивали из мастерской, слышала с самого рождения, что говорил отец о тех людях. Она бывала в загонах и видела, в каких условиях обитают пленники, – цель как будто заключалась в том, чтобы не дать им прожить достаточно долго. Подсознательно она понимала: отец прибыл сюда для того, чтобы по возможности полностью истребить их. Но только подсознательно. Более того, она помогала ему.

А еще Лилия. Те дайверы и наземная команда. Все они погибли. А ведь они просто делали свою работу, за которую им обещали заплатить. Аня вспомнила тот день, когда Лилия получила конфету и бросила ей стеклянный шарик. Вероятно, шарик все еще лежал в ящике ее письменного стола. Это было целую жизнь тому назад.

Порывшись в кармане, она достала очки Джоны. Трещина в одном из стекол влажно блеснула в лучах солнца. Аня надела очки, и мир расплылся перед глазами. Странно было думать, что Джона именно так видел мир без них – совсем иначе, чем Аня. Она убрала очки, глядя на песок, покрывшийся мелкими морщинами из-за ветра.

Из кокпита доносился смех: люди делились сигаретами и обменивались шутками, не зная, что у ее отца есть планы и на них тоже. После путешествия на юг в живых должны были остаться только она, Даррен и отец. К горлу подкатил комок. Что, если бы они с Лилией вдруг поменялись местами? Аня выросла бы в загонах, пересекла песчаную равнину и вернулась к своему народу лишь затем, чтобы оказаться погребенной заживо. А Лилия обучилась бы горному делу, вышла замуж, родила детей, жила обычной жизнью.

Аня вспомнила последние свои слова в разговоре с Лилией: они враги, а не друзья. Но почему? Народ Лилии взорвал Эйджил, вот почему. Аня попыталась ухватиться за образ своего пылающего города, за гнев, который она тогда ощущала, – гнев, которому научил отец, – за вид груды трупов с обугленной кожей, свисающей лохмотьями, за сцены смерти ее друзей, за воспоминание о смехе Мелл, которой больше не было в живых. Но теперь Аня понимала, откуда взялась та бомба. Ее выкопал отец. Он собирался использовать ее здесь, так же как они собирались использовать новые бомбы в Спрингстоне и Лоу-Пэбе. Если бы только он оставил бомбу в песке! Если бы только все оставили друг друга в покое!

– Тебе нужно больше пить, – услышала Аня голос отца.

Повернувшись, она увидела, что отец стоит у канатов и протягивает ей фляжку с водой. Ей хотелось отказаться назло ему, но она вспомнила, что говорил Грэхем, и, взяв фляжку, дрожащими руками отвернула крышку.

– Мы будем идти до темноты, а на ночь разобьем лагерь, – сказал отец. – Приходи в каюту, если станет холодно.

– Со мной все хорошо, – ответила Аня, отхлебнула из фляжки и снова повернулась, глядя вперед.

– Прости за то, что тебе пришлось увидеть… – начал отец и с глубоким вздохом положил руку ей на плечо. Аня представила, как эта рука держит пистолет, нажимает на спуск, убивает Лилию, и Мелл, и ее. – Прости, – повторил он.

Аня не шевелилась, дрожа от его прикосновения. Когда отец ушел, она поняла: хорошо, что он застрелил Грэхема у нее на глазах. Хорошо, что она видела, как Лилия исчезла под песком. Ведь все это так или иначе случилось бы, и, наверное, проще было бы ничего не знать, оставаться дома, ходить в школу, пока ее отец отсутствовал месяцами, возвращаясь, чтобы смыть с себя грязь. Она ничего не видела бы, но все это не перестало бы происходить. Она попросту ничего не знала бы о мире и живущих в нем людях. И о том, кого любила.