Череп епископа
Шрифт:
Словно порыв ветра ударил девушку в лицо, мгновенно снеся ее облик, и в нескольких пальцах над землей закачалась страшная образина: длинные, до пят, перепутанные волосы, провалившиеся глазницы, из которых поблескивали угольно-черные точки, желтая пергаментная кожа, тонкие, хрупкие с виду ручки и ножки, местами покрытые зеленоватым пушистым налетом, тело едва прикрыто истлевшими тряпками.
— Вот такая ты и есть, нежить, — слегка успокоившись, смог, наконец-то, выдохнуть опричник, сам не понимающий, как оказался в седле.
— И чего ты этим добился, гость дорогой? — поинтересовалась навь. Теперь мимика у нее отсутствовала, губы не шевелились, и вообще она напоминала мертвое тело, зачем-то вырытое из старой могилы и повешенное перед домом, а голос звучал откуда-то со стороны.
— Нет тебе веры! — вскинул высоко над собой распятие Зализа, пытаясь пятками остановить тихонько пятящегося коня. — Сила в тебе диавольская, и добра людям нести ты не можешь!
— Я не знаю, что такое добро, — качнулась в воздухе навь. — Я лишь упреждаю вас о войне.
— Ты лжешь!
— Я храню покой отца варягов. Я не хочу войны в этих извечно безлюдных землях.
— Ты лжешь!
— Если война придет сюда, она его разбудит.
— Ты лжешь!
— Странное порождение ведет татар в эти пустоши. Ему нужен отец.
— Ты лжешь!
— Оно убьет отца и впитает его силу.
— Ты лжешь! Ты не можешь желать добра честным христианам, и правды в твоих словах нет!
— Почему же ты пришел сюда, ратник? Разве не по зову моему? Разве не тревожную весть услышать?
— Я хотел убедиться, что тебя нет, нежить.
— Я есть!
— Ты лжешь! — Зализа со всей силы вонзил задники сапог в боки коня.
Жеребец, привстав на дыбы, скакнул вперед сразу на десяток шагов и стремглав помчался вниз по склону, уводя за собой свою пару. За избой Никита трясущимися руками надевал лыжи. Он тоже толкнулся со склона, покатился вниз, чудом проскочив на Неву между множества стоящих деревьев, и помчался вниз по течению, в сторону будущего города Санкт-Петербурга.
В этот раз бомбарды и пищали жахнули практически одновременно. Чугунные шарики улетели в сторону крепости, дружно врезались в изгрызенную предыдущими попаданиями стену — и целый пласт кладки неожиданно обвалился внутрь, открыв черный пролом не менее пяти футов в ширину и столько же в высоту. В первый миг никто ничего не понял, но уже через мгновенье бомбардиры разразились радостными воплями.
Сидевшие неподалеку у костров ландскнехты вскочили, подбежали ближе, разбираясь, в чем дело — а потом, радостно вопя и выхватывая на ходу мечи, ринулись в атаку. Следом за первыми несколькими десятками к Гдову ринулись, неся в руках кто мушкетоны, кто тяжелые палаши, все задержавшиеся у огня немецкие пехотинцы. Со стен послышалась стрельба — но несколько дежуривших на стене стрельцов не могли нанести ощутимого урона рвущейся вперед человеческой массе. Пушкари в башнях тоже проспали атаку, и первые воины ливонской армии без труда ворвались в открывшийся перед ними проход.
В помещении после улицы показалось даже тепло — хотя под низкими сводчатыми потолками, пропитавшимися запахом кислятины, явно никогда не топили. Здесь стояло несколько объемных бочек. Сбив крышки с двух из них, солдаты вместо желанного золота обнаружили длинные нити квашенной капусты.
— Сюда! — пожилой капрал с пышными усами навалился на толстую дощатую дверь, но та не поддалась. — У кого мушкетоны?
Мушкетонов поднести не успели — перед тесным проходом возникла давка. Тут русские, наконец опомнились, и из бойниц обеих защищающих стену башен с оглушительным грохотом вырвались облака белого дыма. В неуправляемую толпу врезалась крупная каменная картечь. Ровно скатанные речные голыши не могли пробить толстых кирас — но руки и ноги переламывали нещадно, проминали блестящие железные каски, перешибали шеи. Ландскнехты ринулись врассыпную — а со стен их начали азартно расстреливать набежавшие пищальщики.
Между лесом и каменными стенами, продолжая неторопливо вязать лестницы, стояло полторы сотни орденских кнехтов, не столько воюя, сколько грозно демонстрируя свое присутствие. Собранные с разных фогтий, они тем не менее уже достаточно хорошо знали друг друга, поскольку их дружные господа ходили в походы чаще всего все вместе — или все вместе мужественно увиливали от исполнения долга воинов христовых. Большинство совсем недавно пришли из успешного набега на пограничные с Литвой земли — вернулись сюда, на северные балтийские берега, предоставив отбиваться от мстителей комтуриям братьев Альбрехта фон Ниртана и рыцаря Волгнета. Так что в очередной раз выдернутые из своих хуторов молодые и старые земледельцы уже неплохо разбирались в тактике и стратегии войны.
Когда помимо привычных размеренных залпов бомбард и пищалей ветер донес от озера беспорядочную стрельбу, они тут же прекратили работу, старательно прислушиваясь — а кое-кто даже потянулся к своим каскам и оставленным на снегу поясам.
— Никак немцы на штурм пошли? — наконец высказал общее мнение молодой пикинер из Тудулина. — Немцы город берут!
Что это означало, прекрасно понимал любой мало-мальски опытный солдат: там, за стенами, дожидались новых хозяев золото, девки, меха, теплые квартиры. Добыча! И самый жирный ее кусок достанется именно тому, кто первым сумеет ворваться внутрь.
— Штурм начался!
Кнехты, застегивая каски и опоясываясь широкими ремнями, ринулись к уже готовым лестницам, хватая их по пять-шесть человек, и ринулись на незащищенную рвом куртину.
— Куда?! Куда?! Приказа о штурме не было! Стойте! — в отчаянии метался между ними оруженосец брата Регенбоха, но на него никто не обращал внимания.
Эту атаку русские тоже прозевали. Пока охваченные азартом ливонцы мчались к стенам, защитники не сделали по ним ни единого выстрела. Два десятка лестниц, поднимаемые сильными руками, с тихим стуком ударились о зубцы, и по ним торопливо полезли наверх закованные в кирасы воины.
Пикинер, оказавшийся фактическим зачинщиком штурма, перевалил гребень первым и, едва вступив на стену, поспешно обнажил палаш. Сбоку спрыгнул еще кто-то из своих, а с другой стороны замер, сжимая в руках длиннющую пищаль, молодой стрелец в красной шапке и длинном алом кафтане с нашитыми на груди желтыми поперечными шнурами. Похоже, он просто глазам своим не верил, не понимая, откуда здесь мог взяться враг.
— Город наш! — радостно завопил пикинер, обрушивая клинок на голову растерявшегося русского. Тот успел вскинуть над собой пищаль, но ливонец, описав лезвием полукруг, второй удар обрушил неумехе на грудь. Палаш не смог прорубить толстый слой набитого под сукно и многократно простеганного пополам с ватой конского волоса, но русский воин, закатив глаза, все равно отвалился назад.