Чепушинка
Шрифт:
– Они могут все?
– Не все, но очень многое. Что же касается функционирования большинства из них, то оно возможно благодаря примерно шестидесяти протекающим в любом из них одновременно процессам, необычным, взаимодействующим, разнообразным по объему и интенсивности. У каждого из моих творений свой набор полезных функций. Одни устройства большие. Другие маленькие. У большинства – множество разнообразных применений. На долю маленьких выпадают всего одна или две простые функции. Ни одно изделие не повторяет другое в точности. Прикиньте сами, сколько времени, места и денег вы сэкономите, купив какую-нибудь из моих штуковин!
– Ага, – отозвался Кроуэлл. Ему вспомнилось тело Бишопа. Использовать вашу штуковину можно очень многообразно, тут уж ничего не скажешь.
– Хорошо, что вы напомнили. Я хочу спросить вас о пустяковинке модели 1944 года, которую вы дали в счет стоимости моей штуковины. Где вы ее раздобыли?
– Где раздобыл? Вы про эту, для чистки… то есть про пустяковинку? Я… э-э… я…
– Вам не следует ничего опасаться, вы можете быть со мной откровенным. Ведь у нас общие профессиональные тайны. Вы сделали ее сами?
– Я… я купил ее, а потом над ней работал. Вкладывал… вкладывал энергию мысли – ну вы знаете как.
– Значит, вам известен этот секрет? Подумать только! А я-то считал, что, кроме меня, о возможности превращать мысль в энергию не знает никто. Какой блестящий ум! Вы учились в Рругре?
– Нет. До сих пор жалею, что не попал туда. Не было возможности. Всего достиг собственными силами. Ну а теперь вот что: я бы хотел вернуть эту штуковину и взять что-нибудь другое. Штуковина мне не нравится.
– Не нравится? Но почему?
– Да просто не нравится – и все. Слишком много возни. Мне бы хотелось что-нибудь попроще.
«Да, – подумал он про себя, – попроще, чтобы видно было, как работает».
– Какого рода устройство, мистер Кроуэлл, желаете вы взять в этот раз?
– Дайте мне… штучку-дрючку.
– Штучку-дрючку какого рода?
– А не все равно какого?
– О, вы опять шутите!
Кроуэлл сделал глотательное движение.
– Разумеется, шучу.
– Вы ведь, конечно, знаете, что год от года свойства штучки-дрючки, как и само ее название, меняются, и меняются они уже на протяжении тысячи лет.
– А сами вы не шутите? – спросил Кроуэлл. – Нет, не шутите. Не обращайте внимания на мои слова. Дайте мне штучку-дрючку, и я поеду домой.
Что это он говорит – «домой»? Не очень-то умно было бы отправиться туда сейчас. Лучше затаиться где-нибудь в укромном местечке и довести до сведения телохранителей: он держит Бишопа заложником. Да.
Только так, это надежней всего. А пока неплохо бы разузнать об этой лавке… Но держать около себя что-нибудь подобное той штуковине? Нет уж, увольте! Маленький владелец магазина между тем продолжал:
– У меня целый ящик штучек-дрючек из всех исторических эпох, я вам его отдам. Просто не знаю, куда мне девать это добро, а пока только вы принимаете меня всерьез. За весь сегодняшний день у меня не было ни одного покупателя. Меня это очень огорчило.
«Да, мозги у этого малышки здорово набекрень», – подумал Кроуэлл и сказал:
– Знаете что? У меня дома пустой чулан. Как-нибудь на днях доставьте ко мне всю эту мелочь, и я посмотрю ее и выберу, что мне понравится.
– А не могли бы вы сделать мне одолжение и взять часть товара прямо сейчас?
– Не знаю, смогу ли я…
– О, немного! Совсем немного. Серьезно. Вот они. Сейчас увидите сами. Несколько коробочек побрякушек и финтифлюшек. Вот они. Вот.
Владелец магазинчика наклонился и вытащил из-под прилавка шесть коробок.
Кроуэлл открыл одну.
– Эти я возьму, тут и говорить не о чем. Одни только шумовки, ножи для чистки овощей, дверные ручки и старые голландские пенковые трубки – больше тут ничего нет. Эти я, конечно, возьму.
Совсем не страшные. Маленькие, простые. Вряд ли можно ждать от них неприятных сюрпризов.
– О, благодарю вас! Очень вам признателен. Положите все на заднее сиденье своей машины, я за них не возьму с вас ничего. Я рад, что освобождаю у себя место. За последние годы я столько насоздавал, что не знаю, куда все это девать. Меня тошнит от одного вида моих изделий.
Обхватив коробки обеими руками, придерживая верхнюю подбородком, Кроуэлл вышел на улицу, к своему белому «жуку», и свалил все на заднее сиденье. Потом махнул человечку рукой, сказал, что на днях они обязательно встретятся, и поехал.
Час, проведенный в лавке, захлебывающаяся радость человечка, яркий свет в помещении привели к тому, что Кроуэлл впервые за все это время забыл о телохранителях Бишопа и о самом Бишопе.
Мотор ровно жужжал у него под ногами. Он ехал к центру, к студиям, и пытался решить, что делать дальше. Почувствовав вдруг любопытство, протянул руку к коробкам на заднем сиденье и вытащил первое, что попалось. Курительная трубка, всего-навсего. От одного ее вида ему захотелось курить, и он достал из вшитого в блузу кисета табак, набил трубку и с опаской, осторожно ее закурил. С шумом выпустил дым. Просто блеск. Трубка что надо!
Он курил, позабыв обо всем на свете, когда увидел что-то в зеркале заднего вида. За ним следовали два черных «жука». Точно, те самые – черные как ночь, с мощными двигателями.
Кроуэлл мысленно выругался и прибавил скорость. Черные машины приближались. Двое убийц в одной, двое – в другой.
Не остановиться ли и не сказать ли им, что он их босса держит заложником?
В руках убийц в низких машинах поблескивали пистолеты. Такие типы сперва стреляют, а уж потом разговаривают. Нет, к этому он готов не был. Он-то рассчитывал укрыться в надежном месте, позвонить им и предъявить ультиматум. Но чтобы… такое?