Чеховианец
Шрифт:
— Чехов? Лотошный клуб?!
— Что вас так удивляет? Покойник любил азарт и не прочь был поднажить деньгу. «Веришь ли, Ероша… (Это я. Ерофеем меня зовут.) Веришь ли, — говорить, — Ероша, запретили мне лотошный клуб Кому вред? Ну, проигрывали бы нудные, сумеречные людишки (какая четкость слога! Узнаете Чехова?), проигрывали бы — и черт с ними! Все равно, так или иначе, a и мы и они ноги протянут. Так хоть, по крайности, мы-то поживем в свое удовольствие».
— Это он так говорил?
— Он.
— Чехов?
— Ну, да.
— Вам?
— Угу.
— А при этом свидетели были?
— Что вы! Разве можно такие интимные вещи говорить при посторонних!
— Гм… да. Впрочем, это не имеет никакого отношения к литературе. А нам нужны литературные воспоминания о Чехове.
— Есть.
— О чем?
— О пьесе «Чайка». Однажды мы с ним сидели на скамейке в Таганроге. Он и говорит: «Хорошо бы выпить чаю сейчас. С лимончиком». И такая при этом чеховская, немного рассеянная улыбка. я говорю: «Как будет женский род от слова: „чай“?»
«Как же, — отвечает удивительный создатель „Средства от запоя“, — очень просто! „Чайка“ будет от слова чай», И задумался. Потом прошептал: «Чайка! Это идея. Это красиво. На четыре акта хватит!». Вынул записную книжку, записал. Так и создалась «Чайка».
— А свидетели были при этом разговоре?
— Были. Тихонов был.
— Что вы все — Тихонов, да Тихонов. Тихонов умер.
— А я при чем, что он умер? Так берете воспоминания?
— Нет.
— Более, чем странно. А Чеховские вещи берете?
— Нет.
— Так-с. Стоило только, чтобы прошло несколько лет со дня смерти — и уже забыт! И уже никому не интересен! Забвен от людей! Ну, давайте за все десять рублей.
— Не дам.
— Ну, пять!
— Нет.
— Что ж… и рубля жалко? Ведь салфетка новехонькая. Ее только ежели выстирать…
— Рубль я дам. Но только салфетку забирайте. Не нужно.
— Вот за это мерси! И сахарок я уж возьму. А спички и билет — ваши. Будем считать спички по двугривенному, a билет за шестьдесят.
Когда он уходил, я вышел его провожать.
— О, не затрудняйтесь, — замахал он руками.
— Нет, почему же. Тут, кстати, висит мое пальто,
— Что ж из этого следует? — прищурился он.
— Да то, что я слишком скромен для всего этого.
— Чеховианцем вы можете быть, a аверченковианцем вам делаться не следует.
— Подождем! — загадочно сказал он, уходя.
И неизвестно было, чего он хотел ждать: того ли, чтобы я сделался известным, того ли, чтобы прислуга когда-нибудь оставила парадную дверь открытой?
Бедный Чехов! Десять лет тому назад тебя привезли в вагоне для устриц, и нынешние «юбилейные» дни проходить под тем же нелепым знаком нелепой устрицы.