Чтение онлайн

Дети спрашивали ее про Хаджи-Мурата и про Ваху с Гизи: изменили ли они народу, когда сложили оружие, можно ли их посчитать предателями дела чеченской борьбы за освобождение?

«Как можно считать их предателями, – отвечала девушка, – если для них главное – бог, а после него – почитание предков? Такие люди не могут предать, они часть народа, они всегда с ним. Чеченский народ – воинственный народ, но ни один народ не может воевать до полного своего истребления. Богу не угодно убийство даже одного человека. Смерть целого народа неугодна многократно больше, чем всех сосчитанных в народе людей.

На планете больше нет свободной земли. Все народы живут вместе. Свобода каждого народа зависит не только от него, но и от других. И не получается быть свободным за счет других. Все народы – это единый организм, органы которого не могут жить друг без друга. Много раз чеченцы пытались обособиться, и никогда у них это не получалось. Раньше им приходилось выбирать между турками и русскими. Теперь, если уйдут русские, придут американцы. Разве американцы лучше? Стратегические интересы, демократические ценности, геополитика – это американцы придумали игру с народами и играют в нее, как дети. Для них нет страданий и крови – это только игра. Они играют и думают, что все происходящее их никак не касается и никогда не коснется».

Вдруг девушка вспомнила об инфернальном мире далекой планеты, про который рассказывала детям, и ей показалось, что этот мир здесь, на Земле, что она живет в нем. Заколдованное огненное колесо инфернального общества катилось по планете, и неспособные выбраться из него народы полагали, что кручение в этом колесе и есть вся жизнь.

Адское колесо укатилось, и девушка проснулась.

Минут пять она лежала в возвышенных чувствах приобщения к тайне, потом потянулась и открыла глаза. Реальность встретила ее потолком, стенами и всякими другими преградами. Она подумала тоскливо, что пора что-то решать и с Русланом, и с Пашкиными угрозами, и со своим переводом в Алма-Ату, но очень уж не хотелось сейчас этим заниматься. Она еще полежала, еще раз потянулась и с удовольствием отложила решение своих проблем на потом, когда закончит с чеченом.

Вечером в беседке ее ждал привычный аншлаг во главе с Баширом.

– Вчера мы все-таки недоговорили, почему Ваха решил выйти из леса, – сказала Марина. – Конечно, я этого точно не могу знать, но вот, что думаю по этому поводу.

– Во-первых, маленький сын Вахи рос без отца. Ваха иногда встречался с супругой и детьми, но все это было наскоро, всегда надо было быть готовым уйти из теплой семейной обстановки в неуютную и часто холодную и голодную ночь, – это не жизнь.

– Во-вторых, мама переживала и плакала за своих сыновей, маму было жалко.

– В-третьих, арабы все настойчивей стали требовать за свои грязные деньги решительных вылазок, от которых Ваха уклонялся, как мог. Убивать людей без причины он не собирался. Слова про джихад его не трогали. Джихад был в первую войну. А теперь он видел много жадных до денег бандитов, которые прикрывались аллахом. Они стали готовить смертников. Смертники-чеченцы подрывали не только русских, но и милиционеров, и мирных горцев. Появилось много кровников. Русские тоже научились отвечать за бандитские нападения. С какой стороны ни смотри на арабскую политику, чеченцам от нее был один вред. Ваха не собирался марать руки кровью. Предки его проклянут, если он станет убивать без вины.

– В-четвертых, народ не хотел воевать. Люди устали. Хотели мирной жизни. Они говорили: пусть повоюют другие, чеченцы уже воевали достаточно.

– В-пятых, на жизнь Вахе все равно были нужны деньги. Зарабатывать трудом надо было учиться, а он умел хорошо воевать. За его умения деньги платили в милиции. И это были не такие грязные деньги, как у арабов. За них он должен был убивать не мирных людей, а бандитов и шайтанов, мешающих народу жить.

– В-шестых, брат. Брату шел девятнадцатый год. Воевать Ваха его научил. Теперь его надо было женить и заставить учиться. У Вахи не получилось выучиться на хорошего следователя или прокурора. Теперь он очень хотел, чтобы учился брат.

Марина осмотрела собравшихся. Вроде бы ее доводы были убедительны. Пора переходить к действию.

«Ваху амнистировали и взяли работать в милицию. Он стал командиром взвода. Гизи почти год служил под его началом, потом уехал учиться в Ростов.

Время, проведенное в милиции, было хорошим для Гизи. Он был с братом. Им не надо было прятаться. Мама ими гордилась. В ауле их не осуждали. В роду жены Вахи тоже были довольны, что у детей теперь есть отец, а у жены – муж.

Гизи много раз приезжал к племянникам. Его встречали как дорогого гостя.

Служба тоже шла хорошо. За один год он стал одним из лучших и чеченом его стали называть по заслугам. Гизи чуял опасность задолго до того, как она становилась смертельной. Две последних операции по нейтрализации шайтанов прошли без жертв только благодаря ему. Даже Ваха высоко оценил его решительность и точность и тоже назвал чеченом, как когда-то давно в ауле. Гизи очень гордился похвалой брата. Для него она была как похвала отца.

Все же Ваха не хотел, чтобы Гизи оставался простым милиционером и отправлял его учиться. Он говорил, что Гизи должен добиться в жизни большого уважения, соответствующего их роду. Мама Гизи тоже хотела, чтобы он учился. Гизи решил их послушаться.

Потом он жалел о своем решении. Он твердо знал, что если бы был с Вахой, то смог бы его защитить.

Ваху убили через год после того, как Гизи уехал в Ростов.

Похороны Вахи прошли для Гизи, как во сне. Он запомнил только почерневшее мамино лицо, ребятишек Вахи, его жену без чувств, и плач денаны, которая пережила и сына, и внука.

Ваху убил Дорошенко. Так Гизи сказали друзья. Он говорил со всеми, кто мог что-то слышать и знать, но добился немногого.

Перед смертью Ваха участвовал в блокировании путей из Грузии. Друзья удивлялись, сколько он уделял этому времени. У Вахи была целая сеть знакомых пастухов с обеих сторон гор, и он часто ходил в горы Грузии на специальные операции, часто в одиночку или с небольшим прикрытием на расстоянии. Никто не мог сказать, что Ваха делал за хребтом. Главным было то, что он надежно закрыл свой участок гор. Если ему надо для этого продолжать туда бегать, пусть бегает.