Чайковский
Шрифт:
– Бог наказал, бог и простит тебя, - сказал Алексей, - а мы простили...
– И ты, Марина, не сердишься на меня?.. Ох, душит!.. И ты простила?
– Бог тебя простит, Герцик...
– О, боже мой!. Чайковский! Алексей! Я умру скоро, не откажи в просьбе, позволь Марине проститься со мною?.. Марина, простись со мною!.. Пускай твой поцелуй, будто крыло ангела, осенит меня перед смертью.
Марина подошла к нему, подумала и тихо наклонилась к лицу Герцика. В тишине только зашумели, опускаясь, металлические кресты и дукаты, висевшие на шее Марины.
– Отойди!..
– страшно закричал Герцик.
– Отойди! Я укушу тебя... Зачем ты так хороша?.. Боже мой... Да... Это что?.. Ох, душит! Точно... это она, святая монета...
– тихо говорил Герцик, будто припоминая сон, - да зачем ты. носишь нашу монету?
– Какую вашу?
– Иерусалимскую монету! Вот она у тебя висит на шее рядом с крестом; она мне сверкнула в глаза страшным воспоминанием, такую монету моя мать надела на шею маленькой сестре моей давно-давно. Эта монета от святого человека, эта монета из храма Соломона... Надела на шею, а казаки взяли сестру мою... Что вы так смотрите? Что глядите? Я еврей...
С ужасом все отступили от Герцика.
– Боитесь меня? Теперь нечего бояться! Я как теперь помню сестру, черные очи, на правой щеке красная родимочка... Хороша была сестра моя... Куда вы?..
– Иосель, Иосель, сын мой!
– кричала старая цыганка, вбегая в светлицу и бросаясь на грудь Герцика.
– Будь проклят час, когда ты надел казачье платье! Я не узнала тебя... Горе мне! Не узнала родного детища, сама убила тебя, положила яд на рану, не змеиный яд, свой яд; много им отправила я на тот свет врагов наших, злых казаков, я мстила за вас, мои дети; мне было любо, когда умирал казак; я думала: вот новый выкуп за детей моих!. И сама тебя отравила! Горе мне! Ты умрешь, Иосель - силен яд! Горе мне! Горе!
И старуха упала на пол, ломая руки, судорожно теребя костистыми пальцами седые пряди волос своих.
– Что вы смотрите? Смейтесь, враги мои! Не я убила сына, вы убили его Слушайте, как хрипит он! А где дочь моя, где моя Текля?. Вы убили ее, вы взяли нашу монету... Вот она, вот она!
– кричала цыганка, схватив медный дукат, подаренный Татьяною, который висел на шее Марины.
– Вот благословение хосета. Еще видны на нем следы зубов моих; я заломила край дуката своими зубами, прощаясь с дочерью. Нет уже зубов тех! Растеряла я их по вашим степям: но я полила их вашею кровью, и вырастут из них на вашу голову страшные змии. Где дочь моя?
– Она умерла, - отвечал Чайковский.
– Умерла! Бог мой! Слышишь, Иосель, сын мой? Она умерла, умерла, сестра твоя! Слышишь? Но Герцик лежал уже мертвый.
– Что же не отвечаешь, сын мой? Не гляди так страшно на меня! Я убийца твоя, но я не желала тебе зла. Посмотри!
– И, быстро разорвав на груди рубаху, достала цыганка старый кошелек и высыпала на мертвого горсть мелких монет.
– На, вот они, я для вас собирала, питалась по целым дням травами, жила, как собака, ночевала под заборами и собирала деньги, чтоб отдать вам, мои дети. Я мстила за вас и жила для вас! Да скажи ж хоть одно слово! Не гляди на меня так страшно, Иосель!
– И старуха сильно дергала за руку труп; труп бессмысленно кивал головою.
– Он умер, - сказал Касьян.
– Умер!
– тихо проговорила цыганка.
– Умер? И она умерла, и он умер?.. Умер, ха-ха-ха! Еще один умер! Двухсотый умер! Хорошо, Рохля, хорошо!.. У, гу, гу, гу!..
– запела старуха, подняв кверху руки, и, ходя по комнате, поводила на всех безумными глазами.
Казаки со страхом жались по углам.
– Убирайся, нечистая сила, откуда пришла!
– сказал Касьян, широко растворяя двери.
– Не нам тебя судить; божий суд над тобою.
"У, гу, гу, гу!" - пела старуха, и хохотала безумно, и, попрыгивая, тихо пошла по степи, озаренной луною. Страшно краснела при луне яркая одежда колдуньи и сверкали седые волосы, разметанные по плечам Но вот уже ее стало не видно; только изредка долетало протяжное гу, гу!
– _ и печально завывали на зимовнике собаки, отвечая на эти отголоски.
IX
"Добре, добре! Ну, до танцiв,
До танцiв, кобзарю!"
Т. Шевченко_
– _ Грому, грому, хлопцы!
– кричал запорожец, неистово выплясывая посреди светлицы отчаянного казачка.
Музыка гремела, стонала; казалось, трубы готовы были разлететься от ярых звуков, литавры и барабаны полопаться от усиленных ударов; других инструментов не было слышно. А запорожец кричал: "Грому, грому!.. Грому, собачьи дети!" Никита разгулялся и кружился быстрым вихрем по комнате, то вскинув кверху руки, вырастал красным столбом под потолок, то со свистом и щелком расстилался по земле, словно пламя, гонимое сверху ветром.
Кругом плясуна толпились хорошенькие личики девушек, и синие жупаны гетманцев, и зеленые черкески запорожского товариства.
– Давно так бы танцевали, если б слушали Гадюку!
– сказал Гадюка Касьяну, стоявшему подле него.
– И он сам танцевал бы.
– Кто?
– спросил Касьян.
– Известно, покойный полковник! Душа у меня не лежала к Герцику; я узнал кое-что от прохожего кобзаря из Польши и стал было обиняком рассказывать полковнику, да ты приехал и помешал.
– Вот что! Что ж ты ему прямо не сказал?
– Не такой был покойник; у него коли было хочешь, чтоб спал, так говори "Не спи", - он нарочно и ляжет, чтоб показать характерство. Такой была упрямая душа! Я уже стал было ему говорить околицею, да не удалось досказать. Так и умер, не дослушавши... Жаль!.. Тряхнем, Касьян, стариною?
– Тряхнем!
И оба, выскочив из толпы к Никите, начали выписывать ногами невообразимые вензеля.
Третий день уже длился пир в Пирятине - такой пир, какого и старики не помнили и потомки впоследствии никогда не видели, а нам тем более не увидеть. Третий день уже пировали у пирятинского сотника Чайковского неслыханные гости запорожцы с своим кошевым Зборовским. Шуму, крику, потехам конца не было То на раскрашенных лошадях ездили по городу разные машкары (маски), кто жидом, кто цыганом, кто немцем; некоторые, даже не боясь греха, наряжались чертам, совершенным чертом, настоящим чертом, и с хвостом, и с рогами; то, выходя на базар, запорожцы садились в чаны с дегтем (смолою) и представляли, как души грешников кипят в аду, а после, выскочив все мокрые, бросались в пыль, в песок и валялись по земле, потешая народ.
– Да откуда набралось у вас этого народа?
– спрашивал захожий прилучанин своего приятеля-пирятинца.
– Разве ты не знаешь, что сын нашего покойного протопопа жил на Сечи, женился на дочери лубенского полковника и стал богат? Тут целая история. На той неделе казнили жида Гершка: он им много делал зла, я расскажу тебе после. А как нашего сотника выбрали в Лубны полковником на место покойного Ивана, вот мы и сделали Чайковского своим сотником А тут подъехали гости, старые приятели Чайковского из Сечи, и заварили кашу. Веришь, братку, третий день жонки обедать не варят: все смотрят на чудеса; хорошо, что хоть у сотника на дворе всего вдоволь, ешь, пей и танцуй, коли вздумаешь Не хочешь ли перекусить? Пойдем.