Чайковский
Шрифт:
Молчание.
– Да что же ты не говоришь? Отозвался было, как человек, - и замолчал, словно рыба!
Молчание.
Касьян махнул рукою и начал ходить по комнате; подошел к окну, там опять только воробей весело прыгал по сухим веточкам чахлого кустика и, поворачивая кверху головку, отрывисто перекликался с товарищем, который отзывался где-то на кровле. Касьян плюнул - воробей улетел, все стало тихо.
– Жидовская птица!
– сказал Касьян, отходя к своей постели, сел и задумался.
Бог знает, что думал Касьян; но верно не очень веселое, потому что, мурлыкая себе вполголоса, мало-помалу перешел в песню и запел известную в Малороссии трогательную думу о побеге трех братьев из Азова:
Из города из Азова не велики туманы подымались:
Три казака родных брата из тяжелыя неволи убирались.
Двое конных, третий пеший вслед за братьями спешит;
По кореньям, по каменьям меньший брат босой бежит;
Ноги белые о камни посекает,
Кровью теплою следочки заливает,
Конных братьев догоняет
И словами промовляет:
"Станьте, братцы, быстрых коней попасите
И меня, меньшого, обождите".
.......................................................................
С первых стихов заметил Касьян, что невидимый голос за дверью подтягивает ему; Касьян запел громче, начал выводить голосом трудные переходы - голос вторил ему верно. Касьян не выдержал и, не кончив песни, закричал:
– Славно, брат! Ей-богу, славно! И голос у тебя хороший... Ты до конца знаешь эту песню?
Голос умолк.
– Странлый человек!
– продолжал Касьян.- Поет хорошо, а говорить не хочет.
– Говорить не хочет!
– сказал сам себе казак вполголоса: - Рад бы говорить, да когда не велено!
– А! Вот что! Говорить не ведено, так петь, верно, можно, коли поешь. Ну, пой мне, я начну. И Касьян запел:
Ой на горе явор зелененький...
Скажи ты мне всю правду, казак молоденький:
За что меня невинного в тюрьму засадили?
Железным запором тюрьму затворили?
– Ну, что ж ты не поешь?
– сказал Касьян.
Видно, часовому понравился разговор в новом вкусе: за дверью послышался тихий смех, прерываемый словами: "Сказано запорожец! Вот притча!"; потом смех немного успокоился, и часовой запел на тот же голос:
За что тебя посадили, я того не знаю;
Я так себе человек, моя хата скраю.
Касьян
Да какому ж я обязан собакину сыну,
Что не в поле, а в тюрьме, может быть, загину?
Казак
Ои, спит казак под горою; сабля сбоку
И мушкет, и конь пасется недалеко.
Пришли люди темной ночью полегоньку,
Обобрали казаченька потихоньку:
Так пан велел, старшой велел, говорили,
И казаченька в темницу затворили;
А темницу замком запер панский чура
На нем платье казацкое, а натура...
А натура не казачья, не..
– А в солому!.. Вишь как воет!
– закричал за дверьми строгий голос. Что ты, на улицу вышел?.. На вечерницах?
– Мне говорить запрещали, а петь не запрещали, так я и пою со скуки.
– Молчи! Петь не запрещали!.._ Разговорился; я тебя проучу... Он_ спит?.. Не слышно?
– Нет, не спит, уже и пел песни.
– То-то, ты своими криками да воем хоть мертвого разбудишь... Не дал гостю успокоиться...
После этого загремели замки, заскрипела дверь, и послышались шаги под окном Касьяна; скоро он увидел между решеткою лицо Герцика.
– Здравствуй, дядюшка! Здравствуй старик!
– говорил Герцик, улыбаясь.
Касьян молчал.
– Не сердись, храбрый запорожец, не сердись, лыцарь; не моя вина; видит бог, как я люблю тебя; уже за одно то люблю, что ты дал пристанище моему бедному другу Алексею! Что-то он теперь делает...
– Чего тебе хочется? Отвяжись от меня!
– грубо сказал Касьян.
– Чего мне хочется? Ай, боже ж мой! Ничего мне не хочется; я всем доволен, по милости полковника. Славный человек полковник, только хитрый, подозрительный. Целый день вчера все отведет меня в сторону да и говорит: "Боюсь я, Герцик, этого запорожца; кто знает, может, он подослан крымцами, да им и ворота отопрет".
– "Бог с вами, пане мой!
– говорил я.
– Такой ли это человек; да он и вашу дочку приберег у себя; да он и смотрит не так".
– "Нет, - говорит полковник, - мне не верится, чтоб и моя дочка была жива". И все такое неподобное... даже хотел пытать тебя...
– Меня?
– громко сказал Касьян.
– Пытать запорожца?
– То-то и есть; а делать нечего: сила солому ломит!.. Всилу я упросил, чтоб тебя посадили в тюрьму.
– Вот за это спасибо! Видно, что добрый человек.
– Именно добрый. Не пугайся, Касьян, тебе будет хорошо: ты будешь и сыт, и пьян; а когда прогоним татар и полковник увидит, что ты прав, что у тебя нет с ними ничего, вот мы и поедем все к тебе на зимовник. Полковник простит дочку; она приедет сюда с мужем, и пойдут пиры да веселье! Ой, ой, ой! Что за пиры будут!.. Не скучай, Касьян! Не сердись на мене, я тебе добра желаю; да как выпустят, не говори полковнику, что я был у тебя: он очень подозрительный человек, и мне худо будет! Прощай, Касьян! Не сердись на меня, не скучай!
– и есть, и пить принесут тебе вволю, отдыхай после дороги.
– А моя сабля где?
– Сабля у полковника, висит на стенке под образами! В почете твоя сабля, добрая сабля! Нельзя ли мне , пошалить твоею саблею с татарами? С лыцарскою саблей и сам станешь словно лыцарь.
– И не думай!..
– закричал Касьян.
– До сих пор верно служила моя сабля, крестила головы неверных, не выкрошивалась; не притуплялась; до сих пор чужая рука не трогала ее - и не тронет; умру - завещаю положить ее в гроб со мною. Ты, может быть, и добрый человек; бог тебя знает, что у тебя на уме, только не трогай моей сабли, не обижай старика, да еще заключенного, не ссорься со мною.