Чайковский
Шрифт:
– Прощай, Грицко.
Старые приятели обнялись и расстались.
IX
Веди меня, пустынный житель,
Святой анахорет.
В.Жуковский
Никто в Пирятине не догадался, куда исчез Алексей-попович. Утром нашли на берегу Удая пустую лодку; в ней лежала шапка Алексея, и все положили, что он утонул. Донесли об этом полковнику Ивану.
– Коли утонул, так ищите себе другого попа, - хладнокровно отвечал полковник, а сам к вечеру со всем своим двором уехал в Лубны.
Недели две после возврата полковника в Лубны приехал туда старый запорожец Касьян. Он уже не жил в Сечи, а сидел где-то в степи зимовником, по старой привычке занимался охотою на Великом Лугу и привозил по временам в гетманщину шкуры видных (выдра, loutre) на так называемые кабардинские шапки, которые были в великой моде на Запорожье и, из подражания, очень уважались на гетманщине. Распродав свой товар и купя кое-что в Лубнах для домашнего обихода, Касьян возвращался домой.
Запорожцы никогда не ездили ни в каком экипаже; но везти разные громоздкие вещи верхом было Касьяну неловко. Касьян купил в Лубнах беду,_ то есть повозку на двух колесах, запряг в оглобли оседланную лошадь и поехал, проклиная при каждом толчке глупую езду в повозках.
– Наказал меня бог проклятыми оглоблями, - ворчал Касьян, - давят коня в бока, да еще и развязываются. Ну, бурый, ну, старик! Наказала и тебя лихая година! Были мы с тобой, бурый, молоды... Ой-ой! Скверная трясучка словно кулаком в бок хватила. Ну, бурый! Днепр недалеко, напою... Так ли, бывало, ездишь в старину! Опять развязалось! Тьфу ты, наказание, сущая бабья езда; молоко бы только возить... Стой, бурый!
Касьян привязал оглоблю к хомуту, для крепости затянул зубами узел и проворчал: "Чего лучше? Настоящий калмыцкий узел, после этого разве калача ей захочется, проклятой оглобле!" Сел на беду, весело махнул кнутом и запел:
Славно жить на кошу:
Я земли не пашу,
А парчу все ношу;
Я травы не кошу,Сыплю золотом!
Тра-ла-ла! Тра-ла-ла!
– Эх, бурый, выноси! Днепр недалеко.
На войне не шучу,
А на смерть колочу,
Без войны я кучу,
Да кучу, как хочу,
В свою голову!.
Тра-ла-ла! Тра-ла ла!
– Здоров, дядьку!
– зазвучал чистый, приятный голос за повозкою.
– Тьфу ты, нечистая сила, как человек сзади подкрался!.. Здоров, хлопче!
– Я не подкрался, дядюшка, а скакал верхом; вольно ж тебе было не слышать.
– Тут не до того, что прислушиваться; проклятые оглобли так и разлазятся, словно живые раки из горшй; так умаешься, так умаешься...
– Что запоешь песню.
– Ого, какой вострый! И песню запоешь; так что же? Тут степь, а в степи воля; пою, коли хочется...
– Не сердись, дядюшка Касьян, я пошутил только. Коли хочешь, п я с тобой спою.
– А ты почему знаешь, что я Касьян?.. Может быть, я Демьян или Митрофан...
– Как не знать! Тебя все Лубны знают; у тебя мой двоюродный дядюшка купил себе шкуру.
– А зась ему, твоему дядюшке, ходить в моей шкуре: пусть свою носит.
– Э, дядюшка Касьян, будто я сказал твою шкуру! Известно, купил звериную шкуру того зверя, что на плавнях раки ест; вот у меня из него шапочка
– Хорош казак, не знает какую шапку носит.
– Не до того было прежде, дядюшка, все учился, и сабли в руки не брал. Послушай, дядюшка Касьян, ты домой едешь?
– Домой в зимовник.
– А Сечь далеко от тебя?
– Далеченько.
– Послушай, дядюшка: возьми меня с собою в зимовник
– На что ты мне?
– Погоди, дядюшка Касьян, а из зимовки проводи меня до Сечи.
– Тебя? До Сечи? Да куры станут смеяться, коли я приведу в Сечь мальчишку, школяра! Верно, высечь хочет дьячок, так ты удрал из школы и не знаешь куда деваться.
– Нет, - отвечал казак, потупив полные слез глаза, - не бранись, дядюшка, доведи меня до Сечи; дам тебе два дуката, у меня больше нет: я ухожу от беды неминучей, от смерти Возьми меня, дядюшка, не то брошусь при тебе в Днепр - на твоей душе грех останется.
– Пожалуй, пожалуй . Да кто ты сам?
– Ах, спасибо тебе, дядюшка!.. Я... Не выдавай меня, дядюшка!.. Я Алексей-попович из Пирятина
– С нами крестная сила!.. Тот самый, который утонул, говорят?
– Тот самый.
– И ты жив?
– Жив.
– Что ж за охота тебе прятаться без причины?
– Слушай, дядюшка; я тебе признаюсь. Видишь, я любил, очень любил дочку полковника Ивана...
– Фи, фи, фи!
– просвистел Касьян.
– Ну?
– А полковник и застал меня...
– Вот оно что!
– Я убежал и все прятался в тростниках, да пробирался в Сечь, пока тебя не увидел. Свези, дядюшка!
– Сказал, свезу, так свезу. Поезжай за мною... Откуда ж ты взял такое доброе платье и коня?
– Платье мое, дядюшка; а коня, грешный человек, украл. Не сердись...
– Вот еще! Кто не крал чего-нибудь на веку... Переезжая Днепр, Касьян думал: чем больше живу, тем больше уверяюсь, что глупее бабы нет ничего на свете. Как можно полковницкой дочке врезаться в такого мальчишку, в школяра? Был бы человек, здоровая, дебелая душа - куда бы ни шло, а то бог знает что! Известно, баба!..
– Что ты ворчишь, дядюшка?
– А так, вспомнил баб...
– Да и рассердился?
– Да и рассердился.
– Отчего?
– Не всем рассказывать! Состарился, присмотрелся, живу долго на свете умирать пора!
Х
Во времена Запорожья Великий Луг (то есть болотистые острова и низменные места днепровского берега) был покрыт дремучим лесом, из этого леса казаки строили большие одномачтовые гребные лодки, вмещавшие в себе до сотни человек, и, к удивлению мореходцев, безопасно переплывали на них Черное море, являлись нежданно даже в Малой Азии, грабили, разоряли города и безопасно возвращались в Сечь. Эти лодки были узки, длинны, легки на ходу и назывались чайками, вероятно, по своей быстроте и потому что по наружным краям с обеих сторон они были обшиты смоленым тростниковым фашинником, который давал им вид птицы с сложенньши крыльями и препятствовал лодке тонуть, хотя бы она и наполнилась водою.